Подумать только, в мирное время несносная Кузовкова будоражила квартиру своей стервозностью, а как смерть подступила вплотную – глаза в глаза, стала совсем другим человеком: ругается, злится, но дело делает. Часто бывает – большая беда шелуху с людей счищает, и оказывается, что у иных под грязной коркой – чистое золото, а у других под пушистой шкуркой – комок грязи.

Взять хотя бы жиличку из тридцатой квартиры, такая была культурная дамочка! Всегда напомаженная, аккуратненькая, говорливая. Волосы завиты, как у собачки-болонки, на голове шляпка, руки в белых кружевных перчатках.

Бывало, встретит во дворе, остановит и давай рассказывать про своего сыночка Лёнечку. Уж и отличник он, и пионер – всем пример, и на балалайке играет, и стихи пишет. Тряслась над сыном, как курица над яйцом.

Егор Андреевич нахмурился, вспоминая недавнюю встречу с Лёней.

Она произошла под вечер, когда Егор Андреевич брёл из отдела рабочего снабжения. Волокся медленно, черепашьим шагом, отдуваясь через каждые несколько метров. Вящее сходство с черепахой придавал тяжёлый заплечный мешок, набитый плотницким инструментом, предназначенным для постройки домового обогревательного пункта. Кой-какой инструментишко, конечно, имелся и в домкоме, но Егор Андреевич рачительно рассудил: дают – бери, бьют – беги. В будущем пригодится. В том, что у домкома имелось будущее, если не разбомбят, конечно, Егор Андреевич не сомневался. Не ему, так следующему домоуправу хозяйство придётся восстанавливать.

Изнемогая от усталости, он остановился передохнуть в подъезде бывшей столовой и увидел лежащего на ступенях подростка, скорчившегося в неловкой позе.

Мёртвых на улицах было много, и на них перестали обращать внимание, поэтому Егор Андреевич отошёл в сторонку, чтобы не запнуться о покойника, хотя и подумал про себя:

«Господи, помилуй, ему бы ещё жить да жить».

Когда он занёс ногу, чтобы перешагнуть через тело, подросток пошевелился.

– Эй, парень, ты живой? – спросил Егор Андреевич для проформы. Ясное дело, что живой, раз шевелится.

– Не знаю, умер, наверно.

Паренёк говорил совсем тихо, еле ворочая языком, видно совсем ослаб.

– Это ты брось! Дай-ка я тебе помогу подняться.

Схватив воротник пальто, Егор Андреевич потянул парня вверх, пока тот не перевернулся на четвереньки и с трудом поднялся. Егор Андреевич глянул в морщинистое жёлтое лицо и поразился.

– Лёня?

– Я.

Серые глаза Лёни, ставшие огромными, смотрели на него, не узнавая.

– Я Егор Андреевич, упрамхоз. А где мама?

– Мама дома. Она меня выгнала, потому что я очень много ем, – с полнейшим равнодушием в голосе ответил Лёня.

Сперва Егор Андреевич оторопел, но потом решительно положил руку на плечо Лёни, хрупкое, как цыплячьи косточки:

– Ну вот что, пойдём-ка со мной. Я собираюсь организовать в нашем доме обогревательный пункт, будешь им заведовать.

– Я? – Лёня искривил помертвевшие губы. – Я же сегодня умру.

Егор Андреевич разозлился, хотя не смог бы точно определить, на кого – на Лёнину мать, на немцев, терзающих город голодом, или на сам голод, заставляющий людей терять человеческий облик.

Возвысив голос, он крепко выругался:

– Отставить глупости и пораженческое настроение. Сражаться надо, а не нюни распускать. Тогда и жить будешь. Понял?

– Понял, – ответил Лёня с интонацией механической куклы, но Егор Андреевич заметил, что в Лёниных глазах заблестела искорка жизни.