— Что я имею теперь? — сказал он. — Определяю. Тебя, мое тело и мой разум. — Он остановился, чтобы эта чудовищная предпосылка была допущена. Селия оставалась неколебимой; возможно, у нее больше никогда не будет случая допустить что-то с его стороны. — В геенне меркантилизма, — сказал он, — куда влекут меня твои слова, пропадет одно из них, или два, или все. Если ты, то только ты; если мое тело — тогда ты тоже; если мой разум — тогда все. Что теперь?

Она беспомощно смотрела на него. Он, казалось, говорил серьезно. Но он, казалось, говорил серьезно, и когда сказал, что наденет свои бриллианты, и про лимонный цвет и про — и так далее. Она чувствовала себя, как часто чувствовала себя с Мерфи, облитой словами, омертвевавшими, как только они произносились: каждое слово зачеркивалось следующим прежде, чем успевало сложиться в какой-то смысл, так что в конце концов она не знала, что было сказано. Это походило на трудную музыку, которую слышишь впервые.

— Ты все перевертываешь, — сказала она. — Работа ничего этого не значит. Совсем не обязательно.

— Тогда все остается без изменений? — сказал Мерфи. — Или я делаю то, что ты хочешь, или ты уходишь. Так, что ли?

Она попыталась встать, он прижал ее запястья.

— Отпусти меня, — сказала Селия.

— Так? — сказал Мерфи.

— Отпусти меня, — сказала Селия.

Он отпустил. Она встала и пошла к окну. Небо, холодное, ясное, исполненное движения, было бальзамом для ее глаз, так как напомнило об Ирландии.

— Да или нет? — сказал Мерфи. — Вечная тавтология.

— Да, — сказала Селия. — Теперь ты ненавидишь меня.

— Нет, — сказал Мерфи. — Посмотри, есть ли там чистая рубашка.

4

Неделю спустя в Дублине — это будет 19 сентября — Нири, занятый созерцанием сзади статуи Кухулина на Главном Почтамте, был, за вычетом бакенбард, опознан одним из его бывших учеников по имени Уайли. Нири обнажил голову, как будто для него что-то значила эта священная земля. Внезапно он отшвырнул шляпу прочь, бросился вперед, обхватил умирающего героя за ляжки и принялся биться головой о его ягодицы, какие они ни на есть. Страж порядка на своем посту в здании почты, пробужденный от сладких грез звуком ударов, неспешно оценил положение, выпростал свою дубинку и двинулся размеренным шагом, полагая, что поймал вандала с поличным. По счастью, реакции Уайли, поднаторевшего в качестве уличной букмекерской конторы, были стремительнее зебры — обхватив Нири за талию, он оторвал и оттащил его назад от жертвенника и уже проделал с ним полпути к выходу.

— Стой н-месть, вы-тм, — сказал С. П.

Уайли обернулся, постучал по лбу и сказал, как один человек в здравом уме другому:

— Блаженный. Безобидный — на все сто процентов.

— Подойди сьда, в-чм-дело, — сказал С. П.

Уайли, крошечный человечек, был в растерянности. Нири, почти такой же громадный, как С. П., хотя, конечно, не столь благородных пропорций, блаженно качался на руке своего спасителя. Бросаться словами было не в натуре С. П., не входило оное также ни в какой раздел его подготовки. Он возобновил свое упорное наступление.

— Из Стиллоргана, — сказал Уайли. — Не из Дандрама.

С. П. опустил свою чудовищную пятерню на левую руку Уайли и сильно потянул по траектории, прочерченной им в уме. Все вместе они двинулись в желаемом направлении. Нири в подковах из кожуры апельсина.

— Из Иоанна Божия, — говорил Уайли. — Тихий, как ребенок.