В лодке обязательно должен быть нож, открывалка или еще что-нибудь острое. Я огляделась. Все предметы надежно закреплены, и мне нечего использовать в качестве оружия.

Хойт продолжал:

— Я сказал капитану, что тебе захотелось поближе рассмотреть статую Свободы. Так что эта экскурсия была твоей идеей. По крайней мере так заявит капитан.

Я сидела в луже и содрогалась от холодных волн, которые окатывали меня с головы до ног всякий раз, когда Хойт резко наклонял лодку и черпал бортом воду, чтобы качка не давала мне подняться с места.

Он достал из ящика под ветровым стеклом короткую веревку и повесил на руку, так что она оказалась прямо перед моим лицом.

Пэйдж Воллис. Что Свисток говорил насчет орудия убийства? Ее задушили чем-то крепким и тонким. Например, веревкой.

Хойт на время отпустил штурвал и быстро завязал морской узел, как проделывал уже сотни раз. Возможно, то же самое было в прачечной дома, где жила Воллис. У меня перед глазами закачалась готовая петля.

— Почему у тебя так резко изменился голос, Алекс? Чем тебя напугал этот детектив?

— Он меня не напугал. Просто я… волновалась за Майка. Мы говорили о Майке Чэпмене. Никто не видел его с тех пор, как он ушел за Эндрю Триппингом. Мерсер тоже беспокоится.

Хойт схватил меня за волосы и ударил головой о приборную доску.

— Ложь тебе не поможет, Алекс, ты сама знаешь. Я слышал, как ты назвала имя Фабиана. Почему вы заговорили о нем?

Я не ответила. Грэм Хойт был тем самым недостающим звеном между двумя убийствами — Маккуин Рэнсом и Пэйдж Воллис.

— Наверно, твой приятель сообщил тебе что-то необычное. Надень-ка пока эту веревку, а потом расскажешь мне, что произошло.

Он опустил веревку, и я неловко просунула ноги в петлю. Я хорошо плаваю, но со связанными ногами сразу пойду на дно.

— Сначала я хотел надеть ее тебе на шею, но если после аварии один из нас выживет, — а один точно выживет, — мне придется объяснять, откуда у тебя на горле ссадины.

Хойт дернул конец веревки и крепко затянул ее вокруг моих лодыжек. Когда он рывком подтащил меня поближе, я ударилась головой о дно.

Руки у меня были свободны, и я подумала, что можно попробовать ударить его снизу и столкнуть за борт. Но веревка сковывала движения, а Хойт, хотя и был ниже меня ростом, выглядел сильным и решительным.

— Так о чем вы беседовали с мистером Уоллесом? Наверно, о фотографии, а также о мальчике, например, Фабиане Рэнсоме?

Я молчала, не зная, какого ответа ждет от меня Хойт.

— Самое время говорить. — Он ударил меня ногой в бок. — В суде у тебя никогда не было проблем с речью.

Я посмотрела на него. Разрозненные мозаики складывались в единую картину.

— Значит, это ты платил адвокатам Тиффани Гаттс. И это тебя она боялась, когда говорила, что ее убьют, если она что-нибудь расскажет.

Хойт проскочил между несколькими небольшими шлюпками и паромом, с трудом пробрался среди многочисленных судов и повел лодку мимо Бэттери-парк, приближаясь к южной оконечности Манхэттена.

Я уже видела впереди статую Свободы, ярко-зеленую в лучах солнца. Воздев к небу факел, она словно шагала по волнам. Она парила над гаванью, приветствуя толпы «сбившихся в кучу, отверженных и бездомных людей», но ее «кроткие» глаза, о которых писала Эмма Лазарус, не видели моего отчаянного положения.

Я вспомнила изображение статуи Свободы на «двойном орле».