— Но мальчик все помнил, да?

— И очень хорошо. Он все время рассказывал мне об этом. Шрив был хорошим отцом, но первые семь лет в качестве Дженнингса успели привить моему отцу интерес к правам по рождению. Те бриллианты должны были принадлежать ему, мисс Купер. Теперь они должны стать моими. Теперь я ненадолго вас оставлю. Если снег прекратится, вы сможете насладиться прекрасным видом, которым любовался из окна тюремной камеры мой дед — его дом в Ривер-хаус. Я передам от вас привет детективам.

Шрив вышел, освещая путь фонариком, и мои промерзшие апартаменты снова погрузились во мрак. Снаружи прямо под окном стоял прожектор, освещая великолепное здание. Если мне бы удалось направить его на тридцать футов ниже, кто-то очень далеко смог бы увидеть призрачный силуэт отчаявшейся женщины и прийти мне на помощь.

Мечты о спасении не помогли. Я принялась дергать связанными руками и извиваться, стараясь ослабить узлы на лодыжках. Стоп, сказала я себе, надо по очереди. Я была слишком взволнована и слаба, чтобы делать два дела сразу.

Мои попытки освободиться оказались тщетными. Я облокотилась на спинку стула и закрыла глаза. Думай, приказала я себе. Делай, что угодно, только не поддавайся парализующему холоду. Думай. Но думать я могла лишь о том, почему мы должны были заподозрить Уинстона Шрива.

Из досье Шрива мы с Майком сразу должны были понять, что проект «Блэкуэллс» не отвечает его профессиональным интересам. Этот человек посвятил свою жизнь изучению классических исторических мест и древних цивилизаций, таких, как Петра и Лютеция. А этот маленький клочок суши — слишком современный и слишком незначительный с точки зрения культуры, чтобы заинтересовать его.

И разве не сама Лола Дакота рассказала ему о бриллиантах? Она знала, что он — потомок Фриленда Дженнингса. Должна была знать. Той ночью много лет назад, когда она привезла его на остров, занималась с ним любовью и смотрела фейерверки, они тоже глядели на легендарный многоквартирный дом. Что сказал нам Шрив, описывая эту романтическую сцену? «До моего рождения там жил мой отец» — очень похоже на вид из окна камеры его деда.

Злость на саму себя еще больше меня утомила. Я гадала, вспомнит ли Майк о великодушном предложении Шрива, когда мы сказали, что собираемся покататься по острову. Как он настаивал, что сам свозит нас сюда. Разве может убийца мечтать о большей власти? Я представила, как бы он вел себя и что чувствовал. Он провел бы нас через ворота, провез на расстоянии плевка от больницы и лаборатории, предупредил о падающем граните и битом стекле. Ради нашей же безопасности. И все это время знал бы, что труп Шарлотты Войт у нас под носом.

Скорее всего, это Уинстон Шрив звонил жене Паоло Рекантати под видом профессора Греньера. Шрив умен и отлично понимал, что скандал в колледже подорвет положение Рекантати. Его можно легко заставить убрать конверт из кабинета Дакоты — особенно если такой безвредный поступок решит все проблемы. А миссис Рекантати никогда не встречалась ни с одним из них. Значит, она не отличит голос Греньера от голоса Шрива.

Поначалу, придя в сознание, я хотела верить Уинстону Шриву. Хотела верить, что я в безопасности и могу ему доверять. Он не убивал Шарлотту Войт. Но разве мог он придумать более жестокую судьбу, чем оставить ее труп в этом заброшенном месте?

А что насчет Лолы Дакоты? Почему ее убили? В отличие от Шарлотты, ее смерть не была несчастным случаем.

Потом я вспомнила, что сказал Клод Лэвери. Он старался убедить нас, что не видел Лолу почти месяц. Со слов Барта выходило иначе. Клод точно помнил, что сказала Лола во время их последнего разговора: она знает, где Шарлотта Войт, и собирается встретиться с девушкой.

Из-за этого мы с Майком надеялись, что Шарлотта жива. Я сбросила дурман успокоительного и принялась выстраивать логическую цепочку событий.

Если прав Барт, тогда Лэвери и Лола встретились у подъезда.