— Может, откроем твои подарки?

— Ага, взятка. Попробуй, отвлеки меня материальным.

Я потянулась к свертку под елкой и отдала его Джейку, который медленно развернул бумагу и положил ее рядом.

— Где ты их нашла? Кажется, всю ночь не буду спать я.

Три тома в кожаном переплете — первые издания его любимых произведений. Джейк, как и я, собирал книги и вечно охотился за редкостями, чтобы пополнить книжные полки. Бережно держа книги, он читал имена на корешках:

— Фолкнер, Хамметт, Китс. Сборники, и самые любимые. Какой прекрасный подарок!

Из чулка с его именем я вынула коробочку поменьше.

— Что-то еще?

На этот раз он с нетерпением разорвал красную ленту, завязанную бантом. Под блестящей белой подарочной бумагой оказался черный кожаный футляр. Внутри лежала пара эдвардианских запонок — зеленовато-голубая эмаль в золоте семьсот пятидесятой пробы.

— Они такие красивые.

— Я подумала, что они будут неплохо смотреться в прямом эфире. Надень их, когда будешь делать репортаж вдали от Нью-Йорка. Так я буду знать, что ты думаешь обо мне.

— Перебирайся ко мне, и каждое утро сможешь сама пристегивать их мне на манжеты. Во всяком случае, так ты убедишься, что они на мне.

— Ты безнадежно упрям. — Я налила еще шампанского.

Джейк подошел к елке и вернулся с коробкой из магазина игрушек:

— А это для тебя.

Я села по-турецки, развязала зеленую ленту и, открыв коробку, вынула огромного плюшевого медведя. Посадив его на пол рядом с собой, я ухмыльнулась:

— И зачем ты мне теперь нужен, когда у меня есть такой мягкий парень? Уверена, он более благодарный слушатель, чем ты. Никаких перекрестных допросов о том, как я провела день, никаких жалоб на конкуренцию.

Я повернулась к медведю и уже открыла рот, как вдруг увидела, что блестит на его мохнатой груди. Слова застряли в горле. Слева, на месте сердца, была приколота великолепная бриллиантовая птица, сидящая на большом аквамарине, которая искрилась всеми цветами радуги.

— Прямо дух захватывает, Джейк! — Я обняла его за шею.

— Отпусти меня и надень.

— Нет, пусть остается на медведе. Так я смогу ее видеть.

— Птица на скале. Твой друг в салоне «Шлюмбергер» сказал, что ты смотрела на нее годами. Сиди спокойно. — Он снял брошь с игрушки и приколол к моей шелковой пижаме. — Вот почему я купил этот наряд. Брошь на нем смотрится потрясающе.

Я встала и прошла в спальню.

— Я должна посмотреть. Это самая чудесная вещь, которая когда-либо у меня была! — Джейк вошел следом и смотрел, как я верчусь перед большим зеркалом. — Я никогда ее не сниму.

— За исключением тех случаев, когда будешь ходить на работу, и… сейчас. — Он расстегнул пуговицы пижамной курточки и бережно положил ее на кресло у постели. Грани изящной птицы схватывали каждый лучик крошечного пламени свечей на прикроватных столиках.

— Вот так я хочу, чтобы ты думала о нас. Всегда. Ты — утонченная, изысканная птичка, и у тебя всегда будет место, где приземлиться. Я — твоя скала. Веселого Рождества, мой ангел.

Мы разделись и, забравшись под одеяло, занимались любовью, пока не заснули в объятиях друг друга.

Около шести тридцати у каждого из нас сработал внутренний будильник — как обычно. Начинало светать. Мы решили махнуть рукой на сигнал и спать допоздна, наслаждаясь тем, что никого из нас не поджимают сроки и не нужно принимать никакие решения.