Как червя звали? спросил Томас.

Забыл, сказал Мертвый Отец. И тут, только мы мелом кии стали натирать, червь и я, как явилось само Зло, тот-чья-магия-превыше, ужасен видом, не хочу об этом говорить, скажу только, что я тут же осознал — я не на той стороне Стикса. Однакоже смышленостью я не обижен, даже в эдакой вот крайности. Развернувши пенис свой во всю его длину, стало быть, в подавленном своем состояньи, закинул я его подальше чрез реку, метров шестьдесят пять, я бы сказал, а там уж застрял он со всем удобством в расщелине скалы на дальнем берегу. Посему перетащил я себя, перебирая руками посередь мучительнейшей боли, как вы можете себе вообразить, через ревущую стремнину на другой берег. И с кликом ура! через плечо, показать недругам моим, что я еще жив и будь-здоров, молниею метнулся в древесную чащу.

Неблядьвероятно, сказала Джули.

Неблядьправдоподобно, сказала Эмма.

Самому Рудольфу Рассендиллу такое дело бы лучше не удалось, сказал Томас.

Да, сказал Мертвый Отец, и на том берегу реки по сей день стоит Ссудно-Сберегательная Ассоциация. Кою я породил.

Внублядьшительно, сказала Джули. Мне вдруг пьяно в тряпки.

Устраблядынающе, сказала Эмма. Мне вдруг — как святой соусниц.

Шесть и три четверти процента погашаются мгновенно, сказал Мертвый Отец, я гарантию даю.

Бугаи, сказала Джули, они так умеют, чтоб тебе стало крошечно и меленько.

У них хорошо получается, сказала Эмма.

Мы для таких, как они, всего лишь шиш-да-маненько.

Себя видят канатом в игольном ушке, сказала Эмма.

Черепушкой под стеклом, сказала Джули.

То случилось, когда я был молод и полон пыла, какой уж из меня утек, и за ним-то мы и странствуем сейчас, чтоб мне заполучить его обратно посредством великих оживляющих свойств той длинной мохнатой златой штуки, о коей слагают песни барды и поют скальды, а также мейстерзингеры, сказал Мертвый Отец.

Очевидно же, что, если б не курбет судьбы, музыку б заказывали мы, а не они, сказала Джули.

Очевидно, что, если б не курбет судьбы, тональность у музыки была б иной, сказала Эмма. Совсем иной.

6

Вечер. Костер. Вдали возопляючи кошки. Джули стирая блузку. Эмма наводя порядок в ридикюле.

Расскажи мне историю, сказал Мертвый Отец.

Само собой, сказал Томас. Однажды в глухомани вдали от большого города четверо мужчин в темных костюмах, сорочках и галстуках, с портфелями- дипломатами, где содержались пистолет-пулеметы «узи», схватили меня, утверждая, будто я не прав и всегда был не прав, и всегда буду не прав, и они не намерены больно меня уязвлять. Затем они больно уязвили меня — сперва консервными ножиками, после чего штопорами. Потом, поплескав мне на несколько ран йодом, они поскакали со мною верхами сквозь сгущавшийся сумрак...

О! сказал Мертвый Отец. Драматичное повествование.

Весьма и весьма, сказал Томас. Они скакали со мною верхами в сбиравшемся мраке вверх по склону небольшой горы, вниз по другому склону той же самой горы, через небольшую речку, в еще большую глухомань еще дальше от большого города. Там они сели за обед. Отобедали мы вместе, не говоря ни единого слова. Затем, запатрулировав территорию до последней куриной косточки, мы вновь сели верхами и устремились цепочкой сквозь влажные туманы предвечерья по холмам и долам и сквозь разнообразные лакуны, события, коих я, быть может, и припомнить не в силах, в глухомань еще дичее, где смердело духом рыбы и духом жухлых трав, еще дальше от большого города. Тут мы напоили коней, против их воли, им вода не понравилась. Я помог развести костер, собравши сухие ветви, что нападали с деревьев, но, когда закончил помогать разводить костер, мне сказали, что никакого костра не надо. Тем не менее один из мужчин открыл свой портфель-дипломат, извлек пистолет- пулемет и, разложивши складной приклад, выстрелил короткой очередью в сухие ветви, отчего те занялись огнем.