Что сегодня? спросил Мертвый Отец.

Аквавит с запивкой пивом, сказала она.

Ух ты, сказала Эмма, пробуя свой стакан. Ух ты ух ты ух ты ух ты.

Да, сказала Джули. Это хихи в сфинксарнях.

Вполне себе, сказал Томас, с пивом получше.

Мне нравится эта выпивка, сказала Эмма, хорошая штука, можно мне еще две?

Еще одну, сказал Томас, нам еще сегодня много лье пройти.

Ты зануда. Сдается мне, это довольно-таки необычайно. Не кто-то, а именно ты.

Что это значит? спросил Томас. Не кто-то, а именно я?

Почему ты всегда всем указываешь, что делать?

Мне нравится указывать людям, что делать, сказал Томас. Большое это удовольствие — быть начальником. Одно из величайших. Ты не согласен? сказал он Мертвому Отцу.

Это одно из высших удовольствий, сказал Мертвый Отец. Тут никаких сомнений. Офигенно, только мы по большей части людям об этом не сообщаем. Главным образом мы преуменьшаем наслаждение. Главным образом мы преувеличиваем страданье. Наслаждение мы держим при себе, у нас в сердцах. Время от времени можем кому-нибудь показать кусочек — приподнять уголок вуали, так сказать. Но делаем мы это лишь для того, чтобы засвидетельствовать удовольствие для самих себя. Полное разоблачение — вещь почти неслыханная. Томас преступно откровенен, по моему мнению.

Эмма закинулась глотком пива, затем глотком аквавита.

Ладно, Толстый Папик, сказала она, поучи-ка меня танцевать.

Что? сказал Мертвый Отец.

Эмма, облаченная в синие бархатные брючки, истертые до серебра там, где сидит.

Ты умеешь «брык-бедром»?

Не умею.

Эмма начинает показывать. Части Эммы бедробрыкаются в разнообразные стороны.

Поразительно, сказал Мертвый Отец. Я помню.

Джули и Томас наблюдаючи.

Очевидно, что, если б не курбет судьбы, я была б его, а не твоею, сказала Джули. Живи я в его владеньях в то время, когда он ими управлял со всею тяжестью руки...

Козел он был, сказал Томас, это хорошо известно.

По-прежнему козлин. Тискает всякий раз, как дорвется.

Я замечал.

Предпочитает попу, сказала она, хватка у него там что надо.

Я наблюдал.

А в смысле скорей вербальных, а не физических знаков внимания он разнообразно предлагал растряхнуть простынки, нырнуть в потемки, подскочить на лесенку и поиграть в гусика с уточкой.

И ты отвечала?

С душераздирающей приятностью, как обычно. Все равно в нем что-то есть.

О да, сказал Томас, что-то в нем есть. Мне бы и помститься не могло это отрицать.

Властность. Хрупкая, однако присутствует. Он как пузырь, какой не хотелось бы чпокнуть.

Но не забывай, было время, когда отрезал он людям уши стамеской по дереву. Двухдюймовым лезвием. И не забывай, было время, когда голос его, голос простой, не звукоусиленный, твою голову способен был вывернуть наизнанку.

Белиберда, сказала она, ты распространяешь мифы.

Черта с два, сказал Томас. Так было.

Ты мне что-то не кажешься слишком уж изувеченным или поврежденным.

Бывают времена, когда ты не слишком сообразительна, сказал Томас.

Времена, когда я не слишком что?

Сообразительна, сказал Томас, бывают времена, когда ты не слишком сообразительна.

Ну и ну тебя нахуй, сказала она.

Ну и ну тебя нахуй, сказал Томас, бывают времена, когда я забываюсь и говорю правду.

Рохля, рохля, сказала она. Жалость к себе чудовищно непривлекательна.

Ох что ж черт ну да. Извини. Но я же действую, разве нет? А с таким же успехом мог сидеть дома, носить колпак с бубенцами и покупать лотерейные билеты в надежде на курбет судьбы, который изменит мою жизнь.

Я, сказала она. Я, я.

Это есть.

Ты и я, сказала она, суя руку к себе в ранец за кусочком бханга. Пожуешь?

Не сейчас, спасибо.