— И наверняка бы получилось, если бы не твое выступление.

— Да, если бы не мое выступление… — Виктор задумчиво посмотрел на кончик папиросы. — Судьба, Сергуня! Это тоже была она. Вернее сказать, ее подножка. Даже сейчас с содроганием вспоминаю те минуты. Какую же чушь я молол! Откуда что бралось? И главное! — это было совсем не то, что я заготовил накануне в качестве вступительной речи. Но ведь ораторствовал — и еще как! Невозможно было остановить! А когда кто-то из учителей попробовал деликатно возразить, я немедленно затеял спор. Уж на это гонора у меня хватило. Словом, философия пошла кувырком, атмосфера наполнилась грозовым электричеством. Я чувствовал, что творится неладное, что надо бы остановиться, а поделать ничего не мог. Меня несло и несло… Учителя — те ладно, — испытали разочарование и не более того. Но для меня и моих поклонников, а были ведь и такие, — все пошло прахом… Ты должен был заметить, сколь сильно я стал меняться после того вечера. В сущности тогда и произошел мой первый надлом.

— По-моему, ты сгущаешь краски. У всех случаются неудачи…

— Нет, Сереж! Давай-ка обойдемся без кисельных соплей! Неудачами там не пахло. Это было одно из звеньев в цепи событий, которые подобно команде загонщиков гнали меня к неизбежному… Когда я погибал, случай вмешивался и спасал незадачливого героя, когда дела шли в гору, тот же случай наотмашь бил по макушке… Знаешь, я как-то заплутал в тайге. Еще в глубоком детстве. Родители брали меня погостить в деревеньку к родным. И вот уже на второй день меня ухитрились потерять. Вернее, я сам потерялся. А началось все с того, что мы пустились в путешествие с одним мальцом. В лес. Уж не знаю, какой полюс мы вознамерились открыть, но отчетливо помню ту вспышку страха, захлестнувшего нас, когда мы поняли, что заблудились. Бегая по полянам, мы в панике звали на помощь, карабкались на деревья, тщетно озирали окрестности. Увы, место было глухое, таежное, а убрели мы, по всей видимости, далеко. Никто на наши крики не откликался. Помню, как мы отдыхали на сером, иссохшем от времени пне и жевали какие-то веточки. Малец предположил, что они съедобные. Может, так оно и было, не знаю… Наверное, мы выбирались целый день. Оба жутко устали, даже на слезы не оставалось сил. А ближе к вечеру нам повстречался медведь. Я оказался проворнее своего малолетнего спутника и уже на бегу слышал позади истошные вопли. Затем звериное сопение стало настигать и меня. Медвежьи когти зацепили сандалик на ноге, я полетел на землю. Мне еще удалось как-то перевернуться на спину, но подняться я не успел. В памяти сохранился лишь миг, когда, заслоняя небо, на меня обрушилась мохнатая громадина зверя. А потом мир завертелся перед глазами и вспыхнул розовым… — Виктор пожевал губами. — Людям, очнувшимся после обморока, зачастую непонятно что произошло. Своего беспамятства они совершенно не помнят. Нечто похожее получилось и со мной. Наверное, уже через секунду, дрожащий и жалкий, с кровоточащей лодыжкой, я сидел на пне и плакал. Ни приятеля, ни медведя поблизости не было. Пень же показался мне удивительно знакомым. На этом самом пне мы отдыхали с дружком в начале пути. Впрочем, особенно долго голову над этим я не ломал. Пять лет — не возраст для размышлений… Поражаюсь тогдашней своей отваге, тоже, кстати, мало чем объяснимой. Не тратя времени даром, я встал и пошел. Направление было выбрано наобум, и тем не менее, едва не утонув в болоте, из леса я в конце концов выбрел. Уже в сгущающихся сумерках приблизился к железной дороге и по насыпи пополз вверх. Тогда она показалась мне гигантским холмом.