— Уйди! — заорала она. — Убирайся отсюда! — Не дав ему сказать ни слова, она убежала в ванную комнату и заперлась там на ключ.

Несколько секунд спустя она вздрогнула, услышав, как с грохотом захлопнулась дверь. Закутавшись в махровый купальный халат, Кирстен присела на краешек ванны и опустила голову.

Она так сильно дрожала, что с трудом открыла краны: пальцы не слушались ее. Она сама во всем виновата, ей не следовало так поступать с Джейком, но, охваченная смятением после всего случившегося, она плохо соображала, что делала.

Когда раковина наполнилась холодной водой, Кирстен ополоснула лицо и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Так много всего обрушилось на нее сразу! Предательство тяжелым камнем легло на сердце.

Боже, как она ненавидела этот город! Ей хотелось уехать как можно дальше отсюда. Здесь все приобретало уродливые формы, люди вели себя странно, совершали непонятные поступки… Все здесь изменились. Кирстен охватило отчаяние. Она пыталась убедить себя, что у нее хватит сил справиться с этим, но сил не хватило…

При мысли об Элен и Кемпбеле она затряслась от рыданий. Предательство Элен было так же трудно перенести, как и любовь Лоренса к Анне.

Она зажмурилась и прижала руки к лицу, словно пытаясь изгнать их из памяти: Руби, боявшуюся, что она сходит с ума, Джейка, нежность которого вдруг обернулась злобой, Элен, чьей дружбе нельзя было верить, и Лоренса… Боже мой, Лоренс… Она вдруг снова увидела, как его руки прикасаются к телу Анны. Несмотря на боль, Кирстен отчаянно хотелось оказаться сейчас в его объятиях. Он был ей так нужен, что она протянула в темноту руки. Но его не было. Она была одна, охваченная ужасом от своего одиночества.

ГЛАВА 22

На следующее утро Кирстен встала рано, приняла душ, оделась, заказала кофе в номер и стала снова обдумывать эпизоды, которые предстояло снимать этой ночью. Она не выспалась, глаза с трудом открывались и припухли, но мысли ее сосредоточились на работе. Днем бригада рабочих-декораторов отправится на Скаут-Айленд, чтобы завершить оформление съемочной площадки. Съемочная группа присоединится к ним два часа спустя и начнет устанавливать оборудование. Фургончики, в которых размещались костюмерные и гримерные, грузовики с реквизитом и генераторы были уже на месте, у самых ворот Городского парка. Гримеры были вызваны на десять часов вечера в надежде, что работа закончится к полуночи. Сегодняшняя ночная съемка была самой дорогостоящей, поэтому все волновались, и Кирстен не жалела сил, лишь бы все прошло по возможности гладко.

У нее на столе под сценарием были разложены планы и эскизы Элисон, и Кирстен сверяла по ним каждый кадр, каждое движение, каждую смену освещения и каждую строку текста, которую нараспев произнесет Элен во время ритуального действа.

Чтобы не отвлекаться на телефонные разговоры, она перевела все внутренние звонки на гостиничную регистратуру, где фиксировались сообщения.

Каждый час Кирстен звонила вниз, узнать, нет ли чего-нибудь срочного. Звонили в основном Элен и Лоренс. Кирстен попросила Вики связаться с ними и узнать, имеет ли отношение к фильму то, о чем они хотят поговорить. Узнав, что с фильмом это не связано, Кирстен не стала им отвечать. Они стучали к ней в дверь, но Кирстен сказала, что у нее еще масса работы и просила не беспокоить ее.

Постепенно у нее все больше нарастало нервное возбуждение. Мысль о съемке языческого ритуального действа глухой ночью очень тревожила Кирстен. Она, возможно, справилась бы с волнением, если бы не странные телефонные звонки, которые раздавались с тех пор, как она приехала в Новый Орлеан. Они явно имели отношение к тем звонкам в Лондоне, когда она слышала в трубке мелодию детской колыбельной песенки. Она не могла выяснить, кто ей звонил. Лишь однажды, прерывисто дыша и запинаясь, неизвестная произнесла ее имя, и Кирстен поняла, что она плачет.