|
Вы когда-нибудь падали с лестницы от одного только - полагаю, от горя. Горестное падение. Я все помню: чувство, будто я лишилась всего, ощущение избавления, почти пьянящее, точно летишь по воздуху, не считая, конечно, того, что я лупила головой о перила, а тело мое обратилось в большой, неуклюжий ком с торчащими во все стороны руками и ногами. А уже внизу я лежала и думала: так вот на что оно похоже, падение с лестницы. Одна нога моя была как-то странно подогнута, юбка немного задралась. И я гадала, не увидит ли кто мои трусы. Тщеславие! - будьте благонадежны, с ним мы, даже полумертвые, не расстаемся. Ну вот, лежу я там с задранной юбкой и понимаю, что похожа на некую женщину, пытающуюся совратить некоего мужчину. Потом попыталась припомнить, когда мы с Робертом в последний раз любили друг друга. Вроде бы, очень давно. Да так ли уж и давно, на самом-то деле? И вдруг, откуда ни возьмись, мысль о Томе Конвее. Про Тома Конвея я вам еще расскажу. Но не сейчас. После площадки всего три ступенькии. Роберт говорил, что нам следует купить статую и поставить ее здесь, в углу. Статую в умопомрачительно дурном вкусе - знаете, какую-нибудь беломраморную нимфу, выходящую из ванны, скромно прикрывая ладошкой лобок. А вместо того: та-дах! «Эссе» Эмерсона. «Убийство в восточном экспрессе». «Архитектура животных», представляете?
Верхняя ванная
Вот душ. Лет пять-шесть назад мы поставили новый распылитель, покрасили заново стены и потолок. Мне следовало бы опрыскать чертовы стены краской, чтобы избавиться от этих пятен, да так руки и не дошли. Плиточный пол - ровесник дома; по нему бы тоже не мешало немного пройтись цементным раствором. После признания Роберта я в какой-то момент - когда же это было, в конце лета? в начале осени? - начала вдруг часто принимать душ. Стояла под ним, пока не кончалась горячая вода, иногда по три раза на дню. Если уж умереть у меня не получится - а я понимала, с изумлением - с разочарованием - с подобием возмущения - что умереть у меня не получится - так, по крайности, буду хоть чистой. Как будто, «встречаясь» с вами, - по очаровательному выражению Роберта - он замарал меня. Объясняйте это как вам угодно: я хотела быть чистой, сияющей; храмовой девственницей, маленькой девочкой. Иногда я подолгу лежала в ванне, а после вставала под душ. Этот аптечный шкафчик достался нам вместе с домом - одна из многих в нем вещей, которые мы трогать не стали. Видите, какие на нем филигранные накладки. В нем есть нечто занятное: занятное-странное, не ха-ха-занятное, как говаривал один особенно противный, аж до занятного, коллега Роберта. Каждый раз, выходя из ванны, я видела себя в этом зеркале. Разумеется, видела, всегда, но тут мне вдруг впервые пришло в голову, что вижу-то я только верхнюю свою половину. Русалочье такое зеркало. Да, я стала русалкой - ниже пояса ничего. Конечно, мы с Робертом к этому времени любовью, что называется, не занимались. И на меня, когда я выходила из ванны и смотрела на себя, на голую, в зеркале, накатывало странноватое чувство, будто нижней половины тела у меня нет и вовсе. Это была одна из самых жестоких ваших покраж: вы лишили меня нижней половины. Хотя, может, оно и к лучшему, поскольку мне в моем теле ничто больше не нравилось. И это, в общем-то, странно, потому что - но мы, кажется, об этом уже говорили. Вы, правда, простите меня, если я повторяюсь. Так много всего в голове ходит и ходит по кругу! Но, понимаете, я всегда относилась к своему телу довольно легко - мысленно, то есть. Я о том, что, чем заполнить свитер, у меня имелось. Конечно, ноги - впрочем, это другая история. Но, в общем и целом. Не то, чтобы я так уж любила мое тело, ни Боже мой - или наш, как говаривал Роберт. Ни Боже. Пауза. Наш. Просто я принимала его, как принимала - ну, не знаю, свой нос. Вот он: нос. Сколько на него ни гляди, он носом и останется. Здорово, нос! Знаете, существуют люди, которые всю жизнь только одним и занимаются, только одним, переживают из-за своих носов. |
