Конечно, он знал все это и раньше, но просто не было случая этим воспользоваться. Эти знания были даны ему от рождения, им нельзя было обучиться.

Харден собрал все керосиновые лампы в салоне и навалил подушки диванов на обеденный стол. Не торопясь, он снял с ламп стекла, завернул их в полотенца и аккуратно сложил в буфете под раковиной камбуза. Затем отвернул держатели фитилей и насухо вытер каждый фитиль, вынув его из поддона. Стараясь не пролить керосин, он сложил фитили в раковине, потому что понял, что у него не остается времени разложить их по отдельности. Сила была готова прийти.

Затем он перевернул лампы и опрокинул поддоны на подушки. В каюте завоняло керосином, но так и было предусмотрено планом. Ветер за несколько секунд проветрит каюту, а затем наполнит треугольные паруса и погонит яхту на север.

Харден достал спичку из водонепроницаемого флакона, положил ее рядом со свернутой полоской бумаги и вышел на палубу, чтобы осмотреть небо. Оно было того же самого тускло-голубого цвета, как и прежде. Ни единого признака того, что рядом покоится огромная сила, ожидающая, когда ее освободят.

Он спустился по трапу, улыбаясь про себя. Как и остальное в жизни, все оказалось так просто! Надо только знать, как подать силе сигнал — и сила будет в твоем распоряжении. Харден зажег спичку и поднес ее к столу, усмехаясь. Он-то знал, как подать сигнал.

Выдающиеся заслуги? Огилви был гордым человеком, любившим символы, которыми Англия награждала своих граждан за исключительные подвиги, — на войне он получил много таких наград, — но на этот раз он не испытывал ничего, кроме цинизма. Собственно говоря, он спас страховым брокерам миллионы фунтов стерлингов, и именно за это «Ллойд» провозгласил его героем, хотя южноафриканские газеты по-прежнему нападали на него после того, как он привел «Левиафан» в Столовую бухту, несмотря на противодействие местных властей.

Медаль упала на письмо с поздравлениями от руководства компании. Огилви им не верил. У него возникло отчетливое подозрение, что компания разочарована спасением «Левиафана». Поскольку мировой рынок нефти был насыщен, да и танкеров более чем хватало, «Левиафан» приносил меньше прибыли, чем надеялись его владельцы.

«В условиях, когда другой капитан покинул бы свое судно, — гласило послание „Ллойда“, — капитан Огилви остался на своем посту и привел вверенное ему судно в гавань».

Огилви угрюмо подумал, что это походило на прорыв блокады. Были мгновения, когда он уже не ожидал снова увидеть мостик. В тот день, когда небо закрыли тучи, принесенные южным ветром, и начался шторм, второй офицер попросил его прийти на мостик.

«Левиафан» поднимался на гребни волн, рассекая водяные валы. Второй офицер хотел, чтобы капитан взглянул на индикаторы носового давления. Стальные пластины на носу танкера испытывали сильное давление. Огилви приказал уменьшить скорость на треть.

Он некоторое время смотрел на приборы, сравнивая их показания с тем, как его разум и чувства реагировали на движение корабля. Несмотря на сильный грохот, раздававшийся каждый раз, когда танкер таранил волну, он пока не беспокоился. После множества аварий конструкторы танкеров кое-чему научились, и широкий нос «Левиафана» был гораздо крепче, чем у менее крупных кораблей.

Тем не менее, когда волнение усилилось, Огилви решил, вспомнив военное время, пообедать на мостике. Стюард устроил нечто вроде пикника, поставив серебряный поднос с блюдами под окном мостика, снабженным дворниками, так что Огилви мог, обедая, следить за волнами.

Настоящий шторм разыгрался в девять вечера. Огилви приказал уменьшить скорость с двух третей до половины и, используя радар, чтобы находить случайные волны, поднимающиеся над гигантскими валами, решил выполнить маневр, который никогда раньше не использовал на «Левиафане».