Харден отошел к камбузу, достал вторую спичку из флакона, закрыл флакон и зажег спичку. Пламя поднялось высоко вверх. Он медленно пересек каюту, прикрывая пламя рукой, чтобы оно не погасло, и поднял спичку над подушками. Огонек замигал и погас. Тонкая струйка дыма понималась над приготовленным погребальным костром.

Харден торопливо вернулся в камбуз за очередной спичкой. Порыв холодного воздуха ворвался в главный люк и освежил его лицо. Он неуверенно остановился. Он еще не дал сигнал силе! Затем над головой заскрипел гик, и слова, звучащие у него в мозгу, показались мучительно-непонятными.

Сильно нервничая, он поднялся на палубу и увидел, что парус лежит в воде, его шкотовый угол зацепился за леерную стойку. Харден машинально поднял парус на борт, вылив из него воду.

За кормой тихонько булькал кильватер. Вода была покрыта рябью. Перед носом «Лебедя» бурлила небольшая носовая волна.

Включив радио, Харден узнал время и число, послушал прогноз погоды. Оказалось, он попал в полосу мощного антициклона. Харден вспомнил, что топливные баки пусты, и выключил радио. Если мотор не работает, то тока не будет и перезарядить батареи нельзя. Последняя запись в журнале была сделана четыре дня назад и кончалась бессмысленной мешаниной слов и знаков.

От брызг и сырости все промокло, и только постоянный ветер, раздувающий двойные стаксели, спасал от непереносимой влажной жары. Вода скапливалась повсюду — на палубах и деталях оснастки, изнутри и снаружи. Она капала с потолка, намочила постель, растеклась по полу каюту, пропитала карты, размочила галеты и разрядила батареи.

Кресло Огилви стояло почти точно посреди мостика, прямо перед окнами, справа от рулевого. Сидя в кресле, капитан, казалось, ничуть не уменьшился в росте. Широкий деревянный подоконник служил ему столом.

— Слушаю вас, второй.

— Лоцманы на борту, сэр. Мы готовы к отплытию.

— Пришлите их ко мне.

«Левиафан» стоял носом на север, вдоль берега широкой бухты. Черти бы взяли эту гавань — сколько ночей Огилви провел в своей каюте, пока «Левиафан», стреноженный якорями, качался на волнах, которые врывались в гавань с северо-запада, как толпа футбольных болельщиков, нарушающих покой мирных жителей.

Лоцман с широкой фальшивой улыбкой на лице подошел к нему, протянув руку. За его спиной ухмылялся помощник, такой же круглолицый блондин.

— Не беспокойтесь, капитан. Мы выведем наш корабль из гавани в два счета!

Огилви продолжал сидеть сложив руки на коленях. Он никогда не был в восторге от образа мыслей южноафриканцев, считающих себя гарнизоном осажденной крепости, и ремонт «Левиафана» подтвердил его предубеждения. Они все время беспокоились о своих драгоценных берегах и ненавидели танкеры почти в той же степени, как чернокожих, собиравшихся спихнуть их в море.

Он бросил на лоцманов враждебный взгляд, затем заговорил властным голосом.

— Вы, сэр, — обратился он к старшему лоцману, — будете стоять здесь и отвечать на мои вопросы, если таковые возникнут. Я хорошо знаком с вашей гаванью, зашел в нее в ураган, не пользуясь услугами лоцмана, и провел здесь достаточно времени, чтобы познакомиться с фарватерами.

У лоцмана отвисла челюсть.

— Второй! — закричал Огилви. — Приготовьтесь к отплытию!

Он вошел в правое крыло, чтобы проследить за подъемом якоря. Около борта танкера суетились буксиры, а с внешнего волнолома дока Дункан и с маленьких лодок, вертевшихся вокруг «Левиафана», как мухи, глазели сотни зрителей.

Корабль возвратился к жизни. Его винты вспенили воду, поднимая на поверхность серый ил, скопившийся на дне гавани. Танкер величественно повернулся, отцепился от буксиров и направился в открытое море.