Вооружившись связкой ключей, да прихватив еще ключи от других дверей, Руфь прошла в комнату мужа, а оттуда спустилась в кабинет. Вначале она ничего не находила, но, наконец, один из ключей, казалось, подошел, и дверь отворилась. Тщательно заперев ее за собой, она зорко оглядывала «святилище мужа», в которое редко допускалась, но ничего подозрительного не было: у окна стоял письменный стол с массивной серебряной чернильницей, изображавшей Ревекку у колодца, – ее подарок в минувшем году. Тщетно поднимала она все пресс-папье, перевертывала каждый листок, пересмотрела даже все брошенные в корзину ненужные бумаги и ничего не нашла, а в ящики было не попасть, потому что они закрывались секретными замками и это ей было известно. Разочарованная, но и взволнованная бесплодными поисками, Руфь стала осматривать разные ящички и увидела лакированную шифоньерку, стоявшую у стола. Она не была заперта и содержала разные распечатанные письма, визитные карточки, адреса и заметки. Вдруг внимание ее остановилось на конверте с золотой каймой без всякого адреса. Она схватила его и стала рассматривать; на печати был изображен амур, державший в одной руке сердце, а в другой стрелу, которой хотел его пронзить. Дрожащими руками Руфь вынула из конверта раздушенную записку и прочла следующие слова, написанные женской рукой:

– «Божество мое, я получила твое письмо и не премину быть на маскараде в опере; только не забудь приколоть красную розу к своей одежде, чтобы я не ошиблась в том случае, если на балу окажется несколько Мефистофелей. На мне будет, как ты желал, черное домино с пучком чайных роз на левом плече, я буду ждать тебя направо возле первой ложи, как ты просил. Джемма».

– Ага! – воскликнула Руфь, падая в кресло. – Так вот оно что! Это негодная итальянская певица. Ее зовут Джеммой, я знаю. И барон изволит избирать любовниц среди жильцов своего дома. Это очень практично, но на этот раз, мой милый Самуил, ты ошибаешься в расчете.

Она торопливо вышла из кабинета и вернулась к себе. Хотя дверь она не могла запереть, это ее не испугало. Ну, просто подумает, что забыл замкнуть, решила она. С четверть часа спустя после раздумья она, казалось, на что-то решилась.

– Сегодня, сеньора Джемма, вы не поедете на свидание, – прошептала она. – Эту записку я пошлю вашему старику-мужу, а так как сеньор Джакомо, говорят, ревнив, как турок, то он примет меры, чтобы приготовить вам дома приятное тет-а-тет, между тем как я разыграю вашу роль на балу. О, изменник! Наконец-то ты пойман, и я увижу тебя без ледяной маски бесстрастия и услышу, как звучат твои слова любви.

С пылающим лицом Руфь села к бюро и, изменив почерк, написала: «Если вы дорожите вашей женой, не пускайте ее ехать сегодня на бал в оперу. Прилагаемая записка докажет вам, что это совет друга».

Положив оба листка в конверт и адресовав его Джакомо Торелли, она пришла к себе в спальню, взяла с туалета хорошенькую с бирюзой брошку и позвонила горничной.

– Лизхен, хочешь верно послужить мне и поклясться в вечном молчании обо всем, что я велю тебе сегодня сделать? Ты не будешь в этом раскаиваться.

Хорошенькое, оживленное лицо камеристки озарилось радостной улыбкой, а ее хитрые глаза заметили брошку в руках госпожи.

– Ах, баронесса! Можете ли вы сомневаться, в моем усердии служить вам? Конечно, я буду молчать как рыба!

– Хорошо! Возьми эту брошку за добрую готовность, а теперь слушай, в чем дело. Прежде всего, ты должна ловко доставить это письмо синьору Торелли. Можешь ты это сделать?

– Очень легко, я хорошо знакома с его камердинером и другим его лакеем.

– Затем ты должна мне достать хорошее черное домино и маску.