Фрост думал о своем друге и его письме несколько дней, в течение которых не жалел себя на соседнем стадионе, стараясь вернуть былую физическую форму. “Ни одному разумному человеку не может нравиться убивать себе подобных, — рассуждал он, — но что же делать, если это — единственное, что я умею”. Его не смущало и то, что приходилось убивать не только плохих ребят, но и хороших. В отличие от некоторых своих друзей, ему не снились кошмары. Несколько лет его учили одной, но очень нужной профессии — выслеживать врага и уничтожать врага. Он уже не мог и не хотел снова работать учителем. Вдобавок, он никогда не любил диктаторов и коммунистов, пусть даже и называющихся по-другому. И Фрост решил попытаться.

Он связался кое с кем, разузнал, на что может претендовать, учитывая бывшие заслуги и звание, и подписал контракт на два года. Несколько дней заняло улаживание личных дел — и он вылетел из Соединенных Штатов. С того времени Хэнку приходилось выполнять различные задания — от “охраны фермерских хозяйств” в Родезии (он часто думал, что это государство должно называться “страной иносказаний”) до участия в нескольких локальных войнах в Африке и Латинской Америке. Он входил в состав спецгрупп по охране больших шишек и добавил еще несколько профессий к своему послужному списку, о которых предпочитал не вспоминать.

Жизнь наемника оказалась именно тем, что искал Фрост. Когда война в Анголе взорвала мир к чертовой матери, о наемниках стали писать во всех газетах как о героях. В то время Хэнк нуждался в деньгах, впрочем, как и многие другие. Когда один из известных европейских журналов попросил у него интервью и предложил пять тысяч долларов, чтобы сфотографировать его в камуфлированной форме, черном берете и задать несколько вопросов, он решил не упускать этот шанс.

— Итак, что же заставило вас стать наемником, месье Фрост? Или мне следует называть вас капитаном? — немного женственный журналист откинулся в кресле и, бросив взгляд на кассету в диктофоне, убедился, что запись идет нормально.

— Я уже вам рассказывал. Но, если вы хотите знать, почему я продолжаю до сих пор заниматься этим делом… Что ж, можно и рассказать.

— О, пожалуйста, месье Фрост.

Он громко вздохнул и задумчиво посмотрел мимо журналиста сквозь открытую балконную дверь на раскаленную зноем улицу.

— Это не работа для конторских служащих с девяти до пяти. Вы — такой же, как и я, поэтому и занимаетесь журналистикой. Неужели вы хотели бы быть прикованным к какому-нибудь чертовому письменному столу или сборочному конвейеру? Писать одни и те же отчеты или изо дня в день вставлять вкладыш А в отверстие Б до самой пенсии, когда возраст уже не позволит заняться чем-то другим для собственного удовольствия? Тогда вы сами забудете, о чем мечтали когда-то. Так же точно и я. Пресса, писатели — все вдруг вспомнили о наемниках, как будто они не находились рядом все эти годы. Да они были еще у древних греков, римлян и даже раньше. Нас хотят посадить в стеклянную банку, чтобы разузнать, чем мы живем. Можете ли вы понять ребенка, который взбирается на забор во дворе, чтобы посмотреть, что же там такого интересного в темном парке, куда его не пускают родители? Что заставляет биться сердце любого мужчины, когда он встречается с красивой женщиной? Что чувствуешь, когда садишься за руль спортивного автомобиля, как вон тот ваш “порше”, или летишь на нем по автостраде?

— Как это сказать по-английски — я не успеваю за вами? Нет, я не совсем понимаю вас.

— Да бросьте, все вы понимаете. Я каждый день просыпаюсь и чувствую интерес к жизни. На мне армейские ботинки и защитная одежда, которые я ношу постоянно.