Эльрик принял древний портулан с благодарностью и поспешил подняться к себе в комнату, питая странную, ни на чем не основанную надежду, что при первом же взгляде на древнюю карту чутье подскажет ему, куда могли отправиться сестры. Однако полчаса спустя чутье его молчало по-прежнему, и, смирившись, он собрался было лечь спать, как вдруг ему показалось, что снизу донесся знакомый голос.

С радостным сердцем Эльрик, уж и не чаявший вновь увидеть приятеля, подбежал к лестнице и, перегнувшись через перила, увидел внизу, в зале, маленького рыжеволосого поэта, в старом своем камзоле, брюках, жилете и галстуке, потрепанных и местами слегка обгоревших. Он торжественным голосом декламировал оду, за которую надеялся получить приют на ночь или хотя бы миску похлебки.

- Золото - волосы у Гвиневир, щеки - кораллы, как море - глаза. И губы... от них оторваться нельзя. Изящнее всех и прекраснее всех - ее осияет Трагедии свет.

- Боже правый, сударь! Я думал, вы тогда погибли, год назад! Как приятно видеть вас вновь! Поможете мне с поэмой, что я написал в вашу память. Боюсь, там много неточностей. Не уверен, правда, что она вам понравится. Помнится, такой стиль был вам не слишком по вкусу. Признаюсь, меня уж слишком потянуло на героику. И к тому же ныне форму баллады многие считают уж слишком вычурной...

Он принялся шарить по карманам в поисках рукописи.

- Что уж там говорить о триолете. Или, тем более, о ронделе... Принц Эльрик покинул родные края - и вот он вернулся, на крыльях паря. Невеста встречает его во дворце, и радости слезы горят на лице... Должен признать, дорогой друг, как сие ни постыдно, но здесь я пытался потрафить вкусам толпы. Подобные безделицы всегда любимы публикой, а тема, я надеялся, привлечет внимание. Мне хотелось восславить вас и одновременно... Ага! Вот она, кажется... Хотя нет, это о бродяге-хагнитце, с которым мы познакомились на той неделе... Вы скажете, возможно, что рондель как размер не слишком-то подходит для эпоса... но в наши дни поэзию приходится наряжать... подслащивать, я бы даже сказал. Невинные ухищрения помогают достичь цели. У меня, понимаете ли, не оставалось ни гроша...

Бедняга внезапно сник. Он устало опустился на лавку, плечи его поникли, и даже рыжий хохолок уныло обвис, а пальцы принялись с отвращением комкать какие-то бумажки.

- Что же, тогда я закажу вам поэму, - заявил ему Эльрик, спускаясь по лестнице в зал. Он ободряюще потрепал поэта по плечу. - В конце концов, разве вы сами не говорили мне, что самое достойное приложение сил для любого принца - это покровительствовать людям искусства!

Уэлдрейк просиял. Видно было, что он счастлив вновь обрести друга, которого уже и не чаял найти в живых.

- Должен признаться, сударь, последнее время мне пришлось нелегко.

В глазах его застыла такая мука, что альбинос не стал ни о чем расспрашивать поэта, лучше чем кто бы то ни было понимая, что тот сейчас жаждет лишь забвения. Тем временем Уэлдрейк, взяв себя в руки, принялся разглаживать на колене очередную бумажку.

- Да, вот она, эта баллада In Memoriam... увы, форма, возможно, слегка ограниченная. Но для пародии, сударь, уверяю вас, непревзойденная! Воин скакал одинокой дорогою смерти. И столь одинокою эта дорога была... Искорка былого задора вспыхнула в его взоре, но тут же погасла, точно в душе Уэлдрейка недоставало необходимого горючего, чтобы дать ей разгореться. Сказать по правде, сударь, я весьма нуждаюсь в пище и питье. Я уже несколько месяцев не ел досыта.

Эльрик поспешил заказать другу ужин, не без удовольствия наблюдая, как тот, насытившись, вновь понемногу становится самим собой.

- Что ни говорите, сударь, но ни один поэт не творил шедевров на голодный желудок, хотя, согласен, за работой многие забывают о еде, но это совсем другое дело.

Уэлдрейк развалился на лавке, поудобнее пристраивая свой костлявый зад на деревянном сиденье, тихонько рыгнул и наконец испустил глубокий вздох, словно лишь теперь смог поверить, что фортуна все же улыбнулась ему.