Маренн села рядом с ней и взяла ее за руку:

— Успокойся. Ты же говорила, он все знает.

— Это я так думаю, что знает. Но мы никогда не говорили с ним об этом. Пусть он выслушает это от меня. И ответит. Пусть скажет сам, что он обо мне думает. Я не могу, Ким, не могу иначе, меня мучает совесть. Пусть он ударит меня, назовет шлюхой, отречется от меня. Тогда я без сожаления погибну в этом городе, сгорю заживо, как в аду, я согласна, я заслужила… Мне не для чего будет жить. А если нет, если он простил меня, простил, а не пожалел… Тогда… я сделаю все, что он скажет. И если ему суждено погибнуть или попасть в плен, я всё разделю с ним, всё… — она заплакала, закрыв лицо руками. Маренн обняла подругу, прижимая ее голову к своему плечу.

— Ну, ну, не надо, — успокаивала она ее, — он тебя любит. Я знаю об этом. А ты не знаешь? Разве? И он давно уже тебя простил. Так что можешь спокойно ехать. Он только обрадуется, какая ты умница.

— Нет, — сквозь слезы снова отказалась Ирма, — я хочу услышать от него. Пусть сам скажет. Я долго не могла решиться на этот разговор. Все откладывала. Но вот теперь собралась. Ждать больше нельзя. Я знаю, он сам бы никогда не начал, он щадил меня.

— Госпожа оберштурмбаннфюрер, — в комнату вошел начальник эсэсовской охраны, — извините, прибыла машина.

— Хорошо, — Маренн оставила Ирму, утиравшую слезы, потушила сигарету в пепельнице. — Люди готовы? — спросила она.

— Так точно, — ответил эсэсовец.

— Тогда, — Маренн обернулась к Ильзе — фрау Шелленберг сидела на кушетке, с изумлением глядя Ирму. Она не ожидала таких откровений. Маренн даже пожалела, что Ирма проговорилась в присутствии Ильзе. Ведь Ильзе в хороших отношениях с Линой Гейдрих. Как знать, как сложится все после войны, — зачем Ирме лишние неприятности. Но что делать, слово — не воробей…

— Пора ехать, — сухо обратилась она к Ильзе. — Я провожу Вас.

Усадив Ильзе и Клауса в машину, Маренн подозвала к себе шофера и старшего из эсэсовцев, выделенных для охраны фрау Шелленберг. Кратко объяснив им маршрут и прочие детали, она попросила их быть крайне внимательными и всячески заботится о фрау и ребенке во время следования. Солдаты сели на мотоциклы, машина тронулась.

Маренн проводила их до ворот, потом вернулась в бункер. Молча села в кресло, откинувшись на спинку, и закрыла глаза, руки ее безвольно упали на колени. Ирма заварила кофе, который оставил в последний свой приезд Науйокс, и, налив в чашку, предложила подруге. Маренн с благодарностью приняла, отпила немного… Затем встала.

— Куда ты? — удивилась Ирма, увидев, что она собирается уходить.

— Хочу посмотреть, где похоронили Фелькерзама, — ответила Маренн, надевая плащ.

— Зачем?

— Чтобы рассказать потом об этом Джилл.

— Ты думаешь, в таком состоянии… — засомневалась Ирма.

— В таком состоянии, конечно, нет, — подтвердила Маренн. — Но когда-нибудь… Если все будет хорошо… — она остановилась, прижав руку ко лбу, потом взглянула на Ирму. — Джилл никогда его не забудет, я уверена, — проговорила негромко, но у Ирмы от ее слов кольнуло сердце.

— Я тоже хочу съездить домой, — сообщила она несмело, — не могу больше. Хочу сменить одежду, белье. Вообще, посидеть в любимом кресле… Побыть одна…

— Тебе нельзя выходить отсюда, — запротестовала Маренн, — у тебя нет машины. Как ты пойдешь, пешком? Это опасно. Берлин подвергается постоянным налетам. Нет, я не могу тебя отпустить. Потом, кто знает, что там с твоим домом… Послушай, — предложила она, — давай договоримся: ты подождешь меня здесь, я съезжу в Управление, а потом отвезу тебя домой.