— Не обращай на нее внимания.

— Как это не обращай, когда ты обращаешь.

— А я ее не слушаю.

— Вот это удобно. Я всегда завидовал, как это у тебя получается, — не слушать женщин. Так, ладно, я все понял…

— Передай Ирме привет, когда проснется.

— Боюсь, я не застану этот момент. Но вечером встречаемся, как договорились…

Скорцени повесил трубку. Из приемной в кабинет вошел Раух:

— Фон Фелькерзам сообщил, что Шелленберг примет в одиннадцать, — доложил он.

— Отлично, — Скорцени опустил в чашку кубик сахара, помешал кофе и вдруг добавил: — Кстати, Фриц. Пока я буду у Шелленберга, свяжись с Четвертым управлением. Узнай, что у них есть на некую американку Ким Сэтерлэнд. Мотивы ареста, протоколы допросов, кто вел дело… Сошлись на агентуру, связи, сам знаешь. У Мюллера есть договоренность с нашим шефом о взаимной поддержке…

— На Ким Сэтерлэнд, — переспросил Раух с удивлением, — эту… из лагеря? Она тебе понравилась?

— Выполняйте, гауптштурмфюрер, — отрезал Скорцени, усаживаясь за рабочий стол.

— Слушаюсь, — адъютант щелкнул каблуками и удалился, закрыв за собой дверь.

Дверь барака со стуком захлопнулась за ней. Щелкнул засов. Споткнувшись в темноте, Маренн упала на земляной пол. И не смогла подняться. В голове шумело. Открыв глаза, она не увидела ничего, кроме кромешной тьмы Впереди, в которой вихрем плясали разноцветные огоньки. Кто-то присел рядом с ней. Сквозь шум в ушах до нее донеслось:

— Мамочка, что с тобой? Вставай, мамочка, — опустившись на колени, Штефан тянул ее за рукав робы, пытаясь поднять.

— Ничего, ничего, сынок, — она сама не услышала свой голос…

И потому произнесла громче.

— Ничего, сынок.

— Почему ты кричишь, мама? — он придвинулся ближе, дотронувшись рукой до ее лба.

— Разве я кричу? Я сама себя не слышу. Где Джилл?

— Здесь, рядом. Тебе лучше, мамочка? — спрашивал он обеспокоенно.

— Да, мне хорошо. Пойдем, где наше место? Я ничего не вижу.

— Я проведу, иди сюда, мамочка. Поднимайся, Джилл, помоги ей.

— Не надо, не надо… Я сама.

Маренн с трудом встала на колени, несколько минут постояла, сжав руками голову, пытаясь успокоить боль. Потом поднялась на ноги и на ощупь, натыкаясь на нары с обеих сторон прохода, медленно дошла до своего места. С облегчением опустилась на холодные, пахнущие гнилью доски. Осенний ветер, пробиваясь сквозь щели в стенах, внезапно пронзил ее леденящей сыростью — сознание прояснилось. Она четко увидела Штефана. Он сидел на корточках рядом с ней и тревожно заглядывал ей в лицо. Под правым глазом у него красовался синяк, рот был измазан шоколадом.

Увидев, что Маренн пришла в себя, мальчик радостно улыбнулся, взобрался на нары, помог залезть Джилл и уселся рядом с матерью, прижавшись головой к ее плечу. Она обняла их обоих, чтобы согреть, и спросила, вытирая рукавом робы следы шоколада на их лицах:

— Расскажите мне, чем вас кормили сегодня?

— Знаешь, мама, — оглянувшись по сторонам, Штефан заговорил шепотом, — господин Раух угощал нас шоколадом и соком. Он совсем не страшный, этот господин Раух. Он даже добрый. Он сказал, чтобы нас умыли, а потом предложил нам конфеты, апельсины, лимонад, еще что-то. Правда, Джилл? — подтолкнул он локтем сестру. — Не то что Ваген! Когда господин Раух уехал, Ваген схватил меня за ухо и обругал, а я сказал ему, что господин Раух так с нами не обращался.