Владигор шел к городским воротам, держа коня под уздцы. Понурый Бадяга, потеряв лошадь, шел рядом. Сзади плелись Кизяк и землекопы, лишившиеся одного из своих товарищей.

— Княже! — с виной в голосе заговорил Бадяга. — Неправ я оказался, что велел землю рыть! Лежал бы себе проклятый колдун спокойно, а теперь вот что случилось. Снова будет пакости делать. Прости уж!

Владигор ответил, горестно махнув рукой:

— Да не виновен ты! Не лежал бы спокойно колдун — жег бы и жег стены Ладора. Теперь хоть этого не будет. А поскакал он на запад, в Борею. Грунлафу помогать поскакал. Идем во дворец, вновь допросим того борейца. Как вовремя ты, однако, о подожженной городине вспомнил!

5. Грунлаф идет на Ладор

Не доверяя полностью словам борейца Мухи, клявшегося, что Грунлафу он изменил лишь потому, что наполовину синегорец по рождению, а поэтому не мог оставаться безучастным, когда Синегорью грозит страшная беда, Владигор послал на границы княжества дозорных, которые в случае приближения войска Грунлафа должны были известить Ладор об опасности. Сжигать же деревушки синегорские, звать всех под стены Ладора со скотиной и скарбом почел делом преждевременным. Правда, Бадяга советовал ему сделать это незамедлительно: в нападение борейцев он поверил безоговорочно, поэтому считал наиважнейшей мерой опустошить страну, лежащую на пути врагов. В этом случае запасов пищи борейцам не хватило бы и на полмесяца осады, а в столице синегорцев пищи было на год-полтора.

Но Владигор все еще надеялся, что Грунлаф не решится на поход. Все не верилось князю Синегорья, что бывший тесть считает его, Владигора, причиной смерти Кудруны и за это намерен жестоко наказать всех синегорцев. Привычка думать о людях лучше, чем они есть на самом деле, мешала Владигору трезво и здраво оценить создавшееся положение и принять необходимые меры по защите Синегорья.

На широком поле перед Пустенем в день, назначенный для выхода соединенных ратей борейцев в поход на Синегорье, и пешему человеку шагнуть негде было, не то что коннику проехать. Куда ни глянь — все заставлено санями с оружием, мешками с провизией, скарбом, шкурами (чтобы укрываться в пути), плотничьим инструментом. Войско ощетинилось торчащей кверху щетиной копий, рогатин, пик, на которых трепыхались разноцветные прапорцы. Войско беспорядочно шевелилось, слышались приглушенные человеческие голоса, конский храп, скрип, звон оружия. Порою все эти звуки перекрывала громкая команда какого-нибудь военачальника и тут же захлебывалась, тонула в общем нестройном гуле…

Но и воеводы-дружинники, и тысяцкие, и сотники, и десятские знали, что лишь только прозвучит княжеский приказ трогаться в путь, и весь этот хаос тотчас превратился бы в космос. Каждый военачальник знал, где стоят дружины и ополчение игов, которые и в предстоящих сражениях должны были по заведенному издревле порядку выступать в бою против врагов только плечом к плечу со своими земляками. Так же и гаруды, и плуски, и коробчаки хоть и были союзниками игов, но ни в походе, ни в бою не захотели бы отделиться от своих. Все они были потомками когда-то маленьких семей, позднее разросшихся в племя, и каждый воин помнил это кровное родство, и общая кровь, по старинному поверью, в бою обязательно должна была помочь соплеменникам победить.

— Вон уж князья и жрецы показались! — послышались голоса, и люди стали вставать на возы, вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть прибывших.

— Где? Где? Вон те, что к идолу Перунову идут?

— Кажись, они!

— А вон и скотинку на закланье гонят! Эх-ма! Сколько пожрет сейчас Перун добра-то! Сотня телок, сотня овечек, сотня козочек.