— Что, поганцы, отведали нашего угощения?! Приходите еще, гости дорогие! Примем вас с радушием!

А тут еще случилось нечто совсем уж неожиданное для борейцев — взбивая копытами снег, запорошенная снежным облаком, на них понеслась конная дружина Владигора. Сам синегорский князь, без плаща, в сияющих кольчуге и латах, с копьем наперевес, скакал во главе самых опытных и отважных своих дружинников. Борейцы, поняв, что их ожидает, спешно натягивали луки, доставали из мешков камни, приставляли к стопам ног длинные копья, извлекали из ножен мечи. Те из них, кто не отличался особенной храбростью, бросились бежать к лагерю, где они могли найти защиту за составленными вокруг санями, все пространство перед которыми было завалено рогатками.

Но ни стрелы, ни камни не смогли остановить напора обрушившейся на врагов лавины синегорских всадников. Владигор, оскорбленный коварством Грунлафа, рубил борейцев без пощады, и скоро все они, уже не пытаясь сопротивляться, бежали к крепости из саней.

За происходящим пристально наблюдали Грунлаф и князья-союзники. Они видели, сколь безуспешными оказались попытки их воинов взобраться на стену, и Грунлаф уже нещадно клял себя за то, что уступил настояниям Гилуна, Старко и Пересея штурмовать Ладор: «Как я мог позволить себе пойти против воли Перуна! Разве не показал он мне, что прав Владигор? Немудрено, что не сыскать мне удачи!»

Видя, как десятками, сотнями гибнут его иги, Грунлаф в их смерти винил лишь себя. Отступив перед конницей Владигора, остатки борейцев, насколько позволял глубокий снег, спотыкаясь, падая, бежали туда, где могли укрыться: к препятствию из связанных между собой саней. И Грунлаф вдруг понял, что Владигор сейчас просто-напросто обойдет стороной эту жалкую крепость и ворвется в лагерь, и тогда никому не уцелеть, и поход на Ладор можно будет считать завершенным.

— Скорее туда! В круг! Пусть все бегут за укрытие из саней! — прокричал Грунлаф, видя в этом единственное средство спасти войско. И его услышали.

Все, кто находился в стане, бросились с оружием в середину образованного санями круга, словно видя в нем не только преграду для дружины Владигора, но и магический оберег от нечистой силы, явившейся к ним сейчас в образе синегорского князя и его всадников. На пространстве в три сотни шагов в поперечнике столпилось не меньше пяти тысяч игов, гарудов, плусков, коробчаков. Здесь, точно овцы, сгрудившиеся при приближении волков, они не ощущали страха. Каждый был готов к бою, поэтому лучники и самострельщики, не ожидая чьей-то команды, вышли в первые ряды, стали готовить оружие к стрельбе, уверенные, что отобьют атаку Владигоровой дружины, пусть храброй, сильной, но немногочисленной. Особую надежду борейцы возлагали на острые рогатки, далеко выброшенные за линию обороны из саней.

А Владигор продолжал преследовать бегущих в сторону лагеря. Со стены он видел крепость, построенную из сцепленных саней, но разглядеть рогатки издалека не мог, а поэтому без страха и опасения несся прямо к санной крепостице, думая о том, что конь с легкостью перенесет его через сани и там, на этой запруженной людьми площадке, он передавит и перерубит не меньше трети борейцев, а его верные дружинники доведут атаку до полного разгрома врагов.

Владигор не слышал, как кто-то из его воинов кричал ему сзади:

— Князь, рогатки! Впереди рогатки! Коней погубим!

Упоенный битвой, оглушенный топотом копыт, воплями насмерть перепуганных, бегущих от него борейцев, Владигор несся вперед. Прикрываясь щитом от визжащих слева и справа стрел, он молил Перуна лишь о том, чтобы ни одна из них не ранила коня, — спешенному, было бы Владигору труднее сражаться против огромного количества врагов. Но вдруг его конь остановился так резко, будто наткнулся на какую-то невидимую преграду.