— Как не видишь? — нахмурился Грунлаф. — Еще отец твой благородный Шипка и дед твой же Братила бились с синегорцами и именно потому считали счастливыми годы своих княжений. Синегорцы — наши заклятые враги, и если всего два года живем мы в мире, то это ни о чем не говорит: не о борейцах ли памятуя, измыслил Владигор новое оружие свое, самострел?! Хвала Перуну, что хитростью нам удалось тайну ту открыть и теперь всяк может делать самострелы да и стрелять из них!

Гилун недовольно передернул плечами:

— И вновь ты напраслину городишь, Грунлаф! Если бы против борейцев замышлял князь синегорский применить свое оружие, так не прибыл бы к тебе, не представил его на всеобщее обозрение у врагов своих! Ты, Грунлаф, о сем и не говори нам. Сам знаешь, что не в самострелах дело. В поход же ты нас с собой позвал по такой причине: сам Кудруну-дочь в Ладор отправил с уродом мужем, мечтая захватить чрез эту хитрость все Синегорье, к рукам его прибрать! Что, поделился бы ты после с гарудами? С плусками бы поделился? Выдал бы землицы синегорской коробчакам? Нет, все мимо нашего носа бы пронес! А теперь, когда дочь твоя неведомо от чего скончалась, может, и не от злой руки, не от беды, а от болезни, в которой Владигор не виноват совсем, ты кличешь нас: идите, союзники, будем Синегорье воевать! Вот и скажи: по старинным ли обычаям, по доброму ли к нам расположению к себе зазвал? Что получат плуски, гаруды, коробчаки от военного союза с игами? Если полагаешь, что обиду нанесли тебе синегорцы, так иди на них со своей дружиной, со своим ополчением. Мы-то здесь при чем?

Гилуну вторя, заговорил широколицый, румяный, с коротенькой бородкой князь коробчаков Пересей, вливавший в себя напитки Грунлафа куда проворней, чем Гилун:

— И впрямь, благородный Грунлаф, невиданное ты затеял предприятие: поход среди зимы! Кто по времени-то зимнему на войну идет? В длительном пути дружинникам и ратникам одежда теплая нужна, еды больше, чем обычно… А о ночлеге ты подумал? Тут легонькими шатрами не обойтись, на каждой стоянке домишки надобно рубить али рыть землянки. Да и завоюем ли мы Синегорье? Это еще бабушка надвое сказала. Владигор — отважный воин да и воевода славный. Хочешь подойти под Ладор? Осадой его взять? Так князь Владигор осады не допустит: в открытом поле нас одолеет. Ты же все про свое талдычишь: стены крепкие ладорские мне нипочем, войдут в столицу дружины соединенные плусков, гарудов, коробчаков!

Тут, видя необходимость и свое словечко вставить, заговорил Старко, широкогрудый плусский князь, мастер великий на мечах рубиться да дротики метать:

— Ну обложим мы Ладор — пускай. Так в Ладоре, слышал я, запасов собрано зерна, соленого мяса, всяческого питья года на полтора. Да к тому же тысяч до десяти умелых воинов, а если нужда придет — бабы, дети, старики на стены взойдут. Вот мы и попадем в силки — увязнем возле Ладора этого, как мышь, в смолу попавшая: взять город не сумеем, в открытом бою Владигора с дружиной не сломить, домой податься не солоно хлебавши тоже стыдно. Зачем позвал нас в Пустень, Грунлаф? За смерть дочки твоей мстить, и только?

Грунлаф не ожидал, что вожди главнейших племен борейских с таким недоброжелательством отнесутся к походу на Ладор. Может, и пожалел он сейчас о том, что взял на себя смелость потребовать от плусков, коробчаков и гарудов проявить союзническую верность и явиться с дружинами и ополчениями по первому зову. Да дело было сделано, и теперь уж нельзя было отказываться от начатого. Правда, понимал теперь Грунлаф, что и впрямь лишь злоба и желание отомстить руководили им, когда отправлял послов к союзникам.

Изобразив на красивом своем лице великую заботу и огорчение, Грунлаф ответил вождям:

— Князья благороднейшие, уж не отрока ли несмышленого увидеть захотели вы во мне? Не было б у меня причин весомых звать вас в поход против Владигора, сидели бы вы дома близ теплых очагов своих.