Если бы Саймон не знал, что именно он видит — безумцев, пинающих мяч, — он бы никогда не догадался о сути происходящего. Лишь когда Куинн подошел ближе, к самой боковой линии, стало очевидным, что в игре есть нечто странное. Многие игроки двигались с заметной скованностью. Вратарь бродил по штрафной площадке без какой-либо видимой причины. А один из защитников о чем-то спорил с угловым флажком, яростно и упорно.

— Саймон!

Доктор Фэнторп, заместитель главного психиатра больницы, махал рукой, шагая к Саймону прямо через поле для игры.

«Лечение футболом» было любимой идеей Билла Фэнторпа. Суть ее состояла в том, чтобы помочь социализации серьезно ушедших в себя больных; играя в команде, они как бы получали вознаграждение, достигая цели, и это помогало им повысить чувство самоуважения. Более того, движение на воздухе способствовало снижению веса пациентов: слишком многие из психически больных были просто жирными.

— Привет, Билл!

Доктор улыбался; он носил шорты размера на три больше, чем ему было нужно.

— Я видел вашу статью в «Телеграф». Невероятная история. Убийство басков!

— Да… все это довольно странно. Ну, как бы то ни было… Как Тим? Он…

Билл еще тяжело дышал после гонки за мячом.

— Он… в порядке. На прошлой неделе у нас были кое-какие трудности, но сейчас все не так уж плохо. То есть совсем даже неплохо… Эй, держи его!

Психиатр выразился довольно энергично, когда игрок противоположной команды без труда забил гол. Это оказалось легко потому, что вратарь сидел на земле, закрыв глаза.

Саймон с трудом сдержал смех. Но если бы сейчас он не боролся с улыбкой, то мог бы и заплакать. Ведь это его брат был там: пухлый шизофреник слегка за сорок топтался в углу у флажка. Брат, нападавший с ножом на их мать. В дальнем конце поля слонялся охранник. Саймон подумал о том, вооружен ли тот, — это ведь был надежно охраняемый сумасшедший дом.

Судья дунул в свисток.

— Три — два, — возбужденно сообщил Билл. — Это отлично, просто отлично! Ну что, приведу Тима?

Саймону вообще-то хотелось прямо сейчас сбежать. Он выполнил свой долг и повидал Тима — пусть всего лишь издали, — и мог с уверенностью сказать, что его брат жив, и вернуться домой, к сыну и жене, прислуге, сделать вид, что его брата просто не существует, сделать вид, что в его семье отсутствует эта кровавая наследственность, притвориться, что и не думает хотя бы раз в день бросить на сына внимательный взгляд и подумать… «А ты? Ты не… Что ты унаследовал?»

— Саймон?..

Тим, похоже, был очень рад повидать брата; Саймон обнял его. Пухлые белые бедра Тима выглядели странно уязвимыми в синих нейлоновых футбольных шортах.

— Неплохо выглядишь, Тимоти. Как поживаешь?

— О, хорошо, хорошо-хорошо, прекрасная игра, ведь правда? — Он радостно ухмылялся.

Саймон всмотрелся в лицо брата; в волосах Тима прибавилось седины, щеки стали еще толще, и все равно он не выглядел на свои годы. Неужели безумие сохраняет молодость? А может быть, Саймон просто видит тот образ брата, намертво застрявший в его памяти, Тим с ножом в руке, нападает на маму в спальне… И кровь. Пинты крови.

— Ты очень хорошо играл, — сказал журналист, пытаясь не ненавидеть старшего брата. Он ведь не виноват…

— О да! Очень хороший спорт. А ты давно здесь… да. Ах да, без сомнения. Да.

Они оба пытались поддерживать разговор, но Тим сдавался перед каждой фразой, забывая ее начало, и через несколько минут диалог потерял всякий смысл. Внимание Тима уплыло куда-то далеко. Саймон слишком хорошо знал это рассеянное и страдальческое выражение его лица: брат вслушивался в голоса, звучащие в его голове.