Жалость наполнила сердце Саймона, жалость, и ненависть, и любовь… все сразу. Но сильнее всего была печаль. Ему хотелось уйти; Тим все равно останется здесь навсегда.

— Ладно, Тим, мне уже пора идти.

Брат укоризненно глянул на него.

— Но ведь ненадолго? Не задерживайся надолго, мы должны заняться делом. Делом, как всегда. Да, делом, пока…

— Тим?

— Я, конечно, очень занят. Блестяще… внутри системы.

— Тим, послушай… папа шлет тебе привет. Он любит тебя.

Глаза Тима как будто горестно затуманились, он неподвижно замер в неярких лучах осеннего солнца посреди двора сумасшедшего дома. Неужели он собирался заплакать?

— Саймон?..

— Да, Тим?

— Ты, скорее всего, знаешь, без сомнения, мать и отец в Южной Африке. Саймон. Я… я кое-что сделал. Для тебя.

— О чем ты?

Билл Фэнторп отошел от них и наблюдал с расстояния в пару ярдов.

Тим сунул руку в карман своих нейлоновых шортов. И вытащил какой-то маленький предмет, нечто кое-как вырезанное из дерева.

— Гасти. Ужасно смешно. Помнишь Гасти, помнишь, помнишь его? Я сделал собаку, надеюсь, понравится. Тебе понравится.

Младший брат внимательно рассмотрел маленькую деревянную игрушку. Теперь он понял. Когда они были детьми, у них был спрингер-спаниель Августус — Гасти. Саймон и Тим все свободные дни напролет играли с псом, носясь по вересковым пустошам, или бегали вперегонки по солнечным пляжам. Это был некий символ счастливых дней, тех времен, пока Тима не поглотила тьма шизофрении.

— Спасибо, Тим… Большое спасибо!

Саймон с трудом подавил желание швырнуть глупую деревяшку в кусты. Но в то же время ему хотелось и нежно прижать эту ерунду к груди. Было нечто нестерпимо мучительное в жалобной примитивности деревянной собачки.

Билл Фэнторп подошел поближе.

— Тим сам это сделал. Подумал, что тебе понравится…

— Да, — кивнул Саймон. — Это чудесно. Спасибо.

Билл снова отошел; журналист еще раз обнял брата, Тим просиял обычной своей широкой, безумной, тревожной улыбкой, и у младшего брата тут же возникло привычное ужасное ощущение того, что Тимоти уж слишком похож на его собственного сына, Коннора… у него была та же самая улыбка, точно такая же улыбка…

Насмехаясь над собой, Саймон все же с трудом удержался от того, чтобы бегом броситься прочь; он еще пожал руку доктору Фэнторпу, а потом медленно зашагал к своей машине. Но при этом его душа рыдала от горя. Саймон все еще держал в руке маленькую деревянную игрушку. Он достал бумажник и сунул собачку туда, рядом с локоном волос, который тщательно хранил, — это были волосы Коннора, младенца Коннора…

Тоскливая печаль была так велика, что Саймон просто выплеснул ее на машину… и почувствовал облегчение, когда тридцать минут спустя попал в автомобильную пробку; застрял в вечном скоплении машин на северной развязке. Основательность этого ужасающего скопления машин почему-то успокаивала его. Она ведь была такой предсказуемой…

Авто Саймона торчало на месте уже минут десять, окропляемое редкими каплями сентябрьского дождя, когда зазвонил телефон. Это оказалась Эдит Тэйт. Она сообщила ему, что только что получила невероятный сюрприз. Она оказалась упомянутой в завещании Джулии Карпентер.

Но Саймону это не показалось таким уж удивительным. Глядя на стоявшую впереди машину, он попросил старую леди объяснить, в чем суть.

— Суть в сумме, мистер Куинн, в завещанной сумме! Я позвонила в полицию, вашему знакомому, но его не было на месте… ну, я и подумала, что, наверное, лучше вам рассказать.