— А врагов своих ты знаешь? — спросил он спустя минуту. — Их имена тебе известны?

— Всех знаю, — ответила она хриплым голосом, — все имена наперечет.

— И они готовятся нарушить мир? Маргарет зло усмехнулась.

— Нет, брат, они не будут нарушать мира, они просто нападут на тебя врасплох; они заключили между собой грозный союз, которому, по их мнению, ты противостоять не сможешь.

— Сестра, — вскричал майор, — назови мне подлых изменников, и клянусь тебе: будь они даже скрыты в глубине ада, я отыщу их и там, чтобы наказать. Мое наказание будет ужасным!

— Пока что я не могу назвать их, брат, но не беспокойся — вскоре ты узнаешь, кто они, и тебе не понадобится отыскивать их так далеко, я берусь привести их под выстрелы твоих солдат и охотников.

— Берегись, сестра, — сказал майор, покачав головой, — ненависть — плохая советчица в подобных делах; кто хочет захватить слишком много, тот часто рискует выпустить из рук все.

— О! — возразила она. — Свои меры я приняла уже давно. Они в моей власти, я могу захватить их, когда хочу — или, лучше сказать, когда придет час.

— Поступай же как знаешь, сестра, и рассчитывай на мое преданное содействие; эта месть близко касается и меня, я не упущу удобного случая.

— Благодарю.

— Прости меня, — продолжал майор после нескольких минут глубокого раздумья, — прости, если я вернусь к тягостным событиям, но ты, кажется, забыла упомянуть об одном важном обстоятельстве.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, брат.

— Сейчас объясню тебе; ты сказала, если мне не изменяет память, что твоя малютка-дочь не подверглась жестокой участи братьев и была спасена индейцем?

— Да, я говорила это, брат, — ответила она дрожащим голосом.

— Куда же девался этот несчастный ребенок? Жива ли она? Имеешь ли ты сведения о ней? Видела ты ее?

— Она жива, я ее видела.

— О!

— Да, человек, который ее спас, вырастил ее и даже взял в приемные дочери, — ответила Маргарет со злой усмешкой. — Знаешь ли ты, что он хочет сделать с дочерью того человека, палачом которого он был — ведь именно он, он один, привязав моего мужа к дереву, велел содрать с него кожу живьем у меня на глазах? Знаешь литы, что он хочет сделать с ней, брат?

— Говори, ради самого Бога!

— То, что я вынуждена сказать, так ужасно, так возмутительно, что у меня язык не поворачивается произнести это.

— Боже! — вскричал майор, невольно отступая перед сверкающим взором сестры.

— Так вот! — вскричала она с ужасным хохотом. — Моя дочь выросла, ребенок превратился в очаровательную девушку, и теперь этот человек, этот палач, этот демон, почувствовавший, что его лютое сердце ягуара смягчилось при виде ангела, полюбил ее безумной любовью и хочет взять себе в жены!

— Боже, какой ужас! — воскликнул майор.

— Чудовищно, не правда ли? — продолжала она, не в силах справиться с душившим ее судорожным, нервным смехом, который тяжело было слышать. — Он простил дочь своей жертвы! Да, он великодушен, он забыл о той лютой пытке, которой подверг отца, и теперь жаждет руки дочери.

— Да ведь это чудовищно, сестра! Такая гнусность и такой цинизм невозможны даже у индейцев!

— Неужели ты думаешь, что я обманываю тебя?

— Подобной мысли мне в голову не приходило, сестра. Этот человек — просто чудовище.