— Что вы делаете?

— Травлю крыс, господин комиссар. Неужели вы ничего не поняли?

— Ах, да… ну конечно… извините.

Зефиро собрал и закрыл чемоданчик.

— Ну, пошли. Только сначала убедитесь, что в коридоре никого нет. Потом проверьте кабину, где мы будем находиться. И тогда уже приходите за мной.

Зефиро ненадолго остался один. Он тяжело дышал, вспоминая о последней встрече с Виктором Волком. Ему удавалось обманывать его на протяжении полугода. Но каждый раз, сидя в тесной клетке исповедальни, в Доломитовых Альпах или в Бретани, и ожидая своего страшного кающегося грешника, он был готов к тому, что в его сердце через решетку внезапно вонзится стрела. Каждую секунду он рисковал жизнью.

Он был уверен, что ему никогда больше не придется проделывать подобный эксперимент и что единственные жала, которые теперь ему грозят, это жала его солнечных пчел на Аркуде.

— Идемте, путь свободен, — сказал Булар, распахнув дверь.

Зефиро взял свой чемоданчик и пошел за комиссаром. Подойдя к стеклу, он сразу увидел человека, привязанного к креслу, и почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод.

Он ожидал увидеть всего лишь приманку, какого-нибудь субъекта, выдающего себя за Виктора, чтобы завлечь его в ловушку.

Но это был Виктор. Он, и никто иной.

Виктор Волк решил сам послужить приманкой.

В непроницаемой тьме Огюст Булар не мог угадать реакцию падре.

— Это он? — прошептал комиссар.

Виктор, привязанный к креслу, по-прежнему зловеще улыбался.

— Это он, — ответил Зефиро.

Семь-восемь секунд они стояли не двигаясь. Как же Зефиро сожалел потом об этих секундах! Если бы он сразу отвернулся и вышел, все сложилось бы иначе.

Не успели монах и комиссар шевельнуться, как Виктор Волк напрягся всем телом, резко откинул назад голову и с нечеловеческой силой ударил ею по прожектору, почти касавшемуся его волос. Прожектор закачался, послал луч света в темноту, сперва в одну сторону, потом в другую, и его мощная лампа с безжалостной точностью фотовспышки осветила лицо Зефиро.

Этот образ монаха, ослепленного ярким светом, запечатлелся в глазах Виктора Волка.

Он замер. Из-под его волос стекала тоненькая струйка крови.

Потом губы Виктора зашевелились. И если бы в этот миг прожектор был направлен на него, по их движению можно было бы угадать слова песенки, которую пела на Монмартре Нина Бьенвеню, а за ней — и весь Париж:

В этой песне говорилось о возвращении с войны возлюбленного, но в устах Виктора Волка она звучала смертным приговором для Зефиро.

Святой отец вскрикнул, схватил Булара за шиворот и выволок в коридор.

Прижав его к кирпичной стене, он несвязно пробормотал:

— Вы же поклялись… Вы поклялись, что я ничем не рискую.

Булар был бледен как смерть.

— Я не понимаю, что произошло. Правда, не понимаю. Авиньон же все проверил.

Зефиро отпустил ворот комиссара.

— Уезжайте, — сказал тот, еле переводя дух. — И не беспокойтесь, он у нас в руках. Теперь ему не уйти. Он будет в полной изоляции. Никто не узнает, что вы живы.

— Это вы только обещаете.

— Он до конца жизни просидит в одиночке, вы…

И тут раздался пронзительный звонок.

— Это еще что? — спросил Зефиро.

— Сигнал тревоги. Я… я уже ничего не понимаю. Наверное, кто-то без разрешения пробрался в префектуру. Сейчас они заблокируют все двери.

Вне себя от ярости, Зефиро пнул чемоданчик «Смерть крысам» и сказал Булару:

— Советую вам не упускать Виктора. Иначе вы будете расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь.