— Как он выглядел? — рявкнул комиссар.

— Красавчик! — ответила она, хлопая ресницами. — И такой молоденький.

— Что еще?

— Очень хорошо воспитан.

— Он ничего вам не сделал?

— Нет, — сказала секретарша с легким сожалением.

— Каким путем он ушел?

— Вот этим.

И она указала на небольшое боковое оконце, выходившее в узкий двор-колодец, откуда свет проникал в отдушину подвала. Это было единственное окно в кабинете Булара, смотревшее на четыре стены двора, абсолютно гладкие, взяться не за что.

— У него что — была веревка? — спросил комиссар.

— Нет. Он прыгнул на противоположную стену и взобрался наверх.

Авиньон и Булар взглянули на эту стену: расстояние от окна — не меньше трех-четырех метров, от гребня до земли — пятнадцать, и поверхность скользкая, как мыло.

Авиньон прикрыл оконную створку, брезгливо морщась от зловония помойки, отравившего воздух.

— Так-так-так-так… — задумчиво приговаривал Булар.

И он переглянулся с Авиньоном. Мадемуазель Дармон вела очень бурную воображаемую жизнь. Например, однажды она рассказала, что актер Кларк Гейбл пожаловал во время аперитива в ее садик в Баньоле, чтобы сыграть партию в крокет.

Булар ходил по кабинету, проверяя свои папки. Все они лежали на месте и были в полном порядке. Он сказал помощнику медоточивым тоном:

— Значит, месье Авиньон устраивает переполох в здании из-за того, что мадемуазель Дармон назначает в моем кабинете любовные свидания юному Аполлону, который прилипает к отвесным стенам. Так, что ли?

— Я просто подумал…

— Вон отсюда! — взревел комиссар. — Вон, сию же минуту!

Авиньон и секретарша уже собирались выйти из комнаты, когда Булар буркнул вслед:

— Мадемуазель, если ваш воздушный гимнаст напишет вам, когда вы будете сидеть на пенсии в своем Баньоле, потрудитесь сообщить мне об этом.

Секретарша остановилась.

— Ой, я совсем забыла: он же оставил кое-что для вас.

Она сунула руку в вырез платья и неохотно вынула оттуда сложенный в восемь раз листочек.

— Он просил вам передать вот это письмо.

Булар ринулся к ней и развернул листок.

Под текстом стояла подпись: «Ванго Романо».

Ванго почти не помял свою одежду.

Он только что сбежал из Дворца правосудия по крышам и спустился вниз по стене часовни Сент-Шапель.

Один из молодых судейских видел, как он скользнул за его окном, сверху вниз, а его коллега даже удостоился легкого жеста Ванго, выражавшего извинение за беспокойство.

Устыдившись того, что они страдают галлюцинациями, ни тот ни другой никому не признались в увиденном.

Ванго вышел с птичьего рынка через минуту после того, как Этель свернула за угол.

В том идеальном мире, где сбываются мечты, некая благосклонная воля могла бы чуточку задержать одного из героев и поторопить другого, чтобы они очутились в одно и то же время в одном и том же месте, например возле машины с табличкой «Смерть крысам», и чтобы при этом вдали звучала музыка, а на тротуаре лежал солнечный луч.

Но нужно ли, даже в идеальном мире, распоряжаться этими двумя жизнями, обращаясь с ними, как с шашками, которые двигают по доске взад-вперед, единственно ради удовольствия лицезреть сцену встречи в замедленном режиме?!

Итак, Ванго сел в машину один.

Вообще, события разворачивались не так, как было задумано. Ванго солгал отцу Зефиро. Еще на Эоловых островах он составил свой тайный план. Он хотел поговорить наконец с Буларом, рассказать ему все, что знал, и навести на другие следы, не только на собственные.