Из этого можно было заключить, что Пиппо так и не дал обет молчания. Насколько упорно молчали окружавшие его монахи, настолько охотно он разглагольствовал о чем попало. Его монологи развлекали общину. Словом, если не считать злополучных кроликов, в его распоряжении было еще сорок пар ушей — о таком мог бы мечтать любой болтун.

Ванго заметил рядом с Пиппо охотничье ружье.

— Кроликов вообще негоже разводить на островах. Когда он наконец поймет это, твой Зефиро? Вот увидишь, если они еще хоть раз заберутся в мой салат, я их как следует нашпигую свинцом. Прямо и непосредственно!

Ванго нагнулся и поднял с земли корзину с салатом.

— Кстати, — продолжал Пиппо, — падре, по-моему, просто не в себе… Нынче утром к нему пожаловал гость! Гость, подумать только! Да ежели он начнет пускать сюда кого угодно, то какой же это невидимый монастырь? Говорите что хотите, но так оно и бывает: начинается с одного гостя, а после, глядишь, и богомольцы нагрянут целыми пароходами. Прямо и непосредственно! Я вот как думаю: гости — это те же кролики; жили мы невидимо, а теперь их здесь видимо-невидимо!

И он сделал эффектную паузу, чтобы его слушатель смог оценить сей афоризм.

Но Ванго уже отошел от него. Издали он слышал, как Пиппо, снова занявшись салатом, рассуждает сам с собой:

— Невидимый… невидимый… Нет уж, как бы не так…

Самое смешное заключалось в том, что единственным подлинным оккупантом острова был именно Пиппо Троизи.

Ванго оставалось только заглянуть в сад, чтобы добавить к салату в корзине кое-каких фруктов. А потом отнести их в трапезную и помочь Марко, брату-кухарю.

Он проводил на кухне два дня в неделю, и все монахи ждали этих дней, как пасхального праздника. Кулинарные таланты Ванго, которые он перенял у Мадемуазель, сильно усовершенствовались за год работы в цеппелине, а потом — за время учебы в семинарии.

В Париже на Масленицу ему однажды даже поручили приготовить обед для трех епископов. Он стал настоящим шеф-поваром.

В те дни, когда Ванго стоял у плиты, монахи, как бы случайно, с самого утра молились в окрестностях кухни, на свежем воздухе. Во время полуденной службе их ноздри то и дело вздрагивали, словно крылья бабочек. Зефиро благословлял братию на трапезу в первом часу, раньше обычного, и все они поспешно садились за стол, совали за ворот салфетки и, зардевшись от удовольствия, уписывали, в зависимости от сезона, то пирог со сморчками, то яблоки с беконом.

Когда же наступало время мыть посуду, у Ванго не было недостатка в помощниках — каждому хотелось выскрести вкусную корочку со дна котелка.

А вот в течение сорокадневного поста, когда следовало воздерживаться от пищи и подвергать себя прочим лишениям, Ванго не переступал порога кухни.

Брат Марко ничуть не завидовал Ванго. Ему нравилось восхищаться другими. Он посиживал в кресле неподалеку от юноши, воздев очки на лоб, и просто глядел на него, подобно великим венским музыкантам, которые два века тому назад садились за спиной маленького Моцарта, чтобы полюбоваться его руками, порхающими над клавишами.

Ванго вошел в сад. Деревья, даром что совсем молодые, уже клонились под тяжестью плодов. Монахи не справлялись с обильным урожаем. Сколько бы они ни готовили фруктовых пюре, компотов, отваров, пастилы, мармелада, тортов, леденцов и карамели, варенья и миндального печенья, настоек, вин и ликеров, сад был неистощим.

Дважды Ванго тайком оставлял полную корзину фруктов у порога дома Мадемуазель. А на следующий день долго принюхивался, стараясь уловить через разделявший их пролив аромат сиропов, которые она долго томила на огне, добавляя в них тимьян.

Ванго принялся собирать вишни.