Итак, однажды Этель села в автобус и отправилась на набережную Орфевр в двух шагах от собора Парижской Богоматери.

Старую тетушку звали Огюст Булар.

Этель хотела узнать у него, есть ли новости в деле Ванго.

Однако в комиссариате она встретила только лейтенанта Авиньона — сам Булар отсутствовал.

— А завтра он будет здесь?

— Нет, мадемуазель.

Авиньон узнал Этель. Он усадил ее в кабинете Булара, но она тотчас вскочила на ноги и стала прохаживаться по комнате, разглядывая папки, бумаги и фотографии на стенах.

— Где же он?

— Этого я не могу вам сказать.

— А когда он уехал?

— Вчера.

— И куда же?

— Я же сказал, что…

И оробевший Авиньон протянул руку к папке, которую девушка начала листать.

— Прошу вас, мадемуазель…

— Месье?

Его мизинец случайно коснулся мизинца Этель. Она не шевельнулась, а лейтенант густо покраснел. Когда он был уже на грани обморока от смущения, она наконец убрала руку.

— Значит, он все еще в отпуске, этот месье Булар. Мне кажется, зимой я видела его в полосатом купальнике на берегу Боденского озера.

— Нет, это он… по работе, — пролепетал Авиньон, вытаращив глаза от одного только упоминания о своем шефе в полосатом купальном костюме.

— Тогда где же он в конце концов?

— Я уже объяснил, что не могу этого сказать.

— Да нет, вы уже сказали.

Авиньон даже подскочил. Что он такое сказал?

— Я шучу, — вздохнула Этель, вытаскивая из пробковой доски кнопки, державшие рисунок. — Это вы его скопировали?

— Да.

— Недурно.

Это был портрет стрелка, который Этель набросала пятнадцать месяцев назад и отдала комиссару в зале «Курящего кабана».

— И скоро ли я смогу увидеться с комиссаром?

— Через две недели.

От неожиданности Этель даже уронила портрет.

— Через две недели? А если у меня срочное дело?

— Могу только повторить, мадемуазель: приходите через две-три недели.

Тем временем Булар уехал за единственным свидетелем, способным установить личность Виктора Волка. Для него не было более срочной задачи, чем эта. Он уехал один, не сообщив ни одной живой душе, куда направляется. Даже своему верному Авиньону.

Этель подняла с пола рисунок и вгляделась в лицо убийцы. Лицо состояло из трех фрагментов. Она вопросительно взглянула на Авиньона.

— Да, — ответил лейтенант, — я рисую усы и волосы на отдельных листках. Это самые простые изменения внешности, на которые идет преступник, находящийся в розыске, — состригает волосы или сбривает усы.

Гордый своей выдумкой, он достал коробку с картонными изображениями разных причесок, бород и бакенбард, которые можно было комбинировать при составлении словесных портретов.

— Вот, глядите, это совсем просто. Я часто этим пользуюсь.

Этель положила картонки на письменный стол и несколько минут поиграла ими, то добавляя русскому усы, то убирая их.

— Ну вы и хитрец, лейтенант! — сказала она.

Авиньон снова залился румянцем. Этель направилась к двери.

— Вы не оставите записку комиссару? — спросил Авиньон, провожая ее к выходу.

— Нет, я приду сама. Спасибо.

И она крепко пожала ему руку.

Вернувшись в кабинет, Авиньон с улыбкой обнаружил, что Этель приставила к лицу стрелка длинные косы вокруг головы на эльзасский манер и жидкую бороденку, какие бывают у старых китайцев.