Ураганный ветер вместе с дождем никак не успокоятся. Но мне теперь многое ясно. Я различаю знаки и знамения. Дождь, как святое крещение, дарует очищение и обновление, и в холоде водяных струй – небесная чистота и прозрачность. Своя роль и у ветра. Он говорит, и в извергаемой им симфонии звуков слышатся голоса мертвых. Они шепчут обещания и требуют клятв. Их слова просты и внушали бы покой, если только забыть, что это – голоса призраков, которым некуда спешить. Они свободны от всего земного, плотского, в их распоряжении все время вселенной – гораздо больше, чем есть у меня. Именно поэтому они пугают меня, торопят, подгоняют. Давят. Намекают. Это не баньши, и я могу не бояться смерти. Пока не бояться. Это просто голоса. Они говорят со мной по‑испански, по‑ольмекски, на языке майя и на других, давно исчезнувших языках, аналоги которых до сих пор существуют где‑то на Камчатке, в Монголии и на Алеутских островах. Призраки тихо бормочут, дергают за бороду, заставляют спотыкаться.

Рисовые поля в пойме реки, обрушенная каменная стена, за которой можно кое‑как укрыться от ветра. Натужный кашель и прерывистые удары сердца. Веки тяжелеют и опускаются сами собой; усилием воли я открываю глаза, но в них уже поселился сон. Трава готовит мне постель.

Реки вспучились от дождя, ветер и дождь шумят так, что я окончательно теряюсь. Деревья кажутся теперь едва ли (если не окончательно) мертвыми: они превратились в камень, в ископаемые останки. Рядом с ними остро и сильно пахнет шалфеем. Этого достаточно, чтобы разбудить воспоминание о джунглях и желание вновь оказаться под пологом леса. Но лес еще будет. Я его еще увижу.

Шаг. Еще шаг. Машинально ставлю одну ногу впереди другой и иду. Боли больше нет. Она исчезла, потому что человеческое существо просто не создано для того, чтобы чувствовать боль такой силы и такой глубины. Оказывается, это просто: перейти на иной уровень бытия и избавиться от боли и мук голода. Это так просто – подняться над повседневностью и стремительно нестись куда‑то на спокойной щепочке.

Так движется тень. Призрак.

Сколько дней прошло?

Неделя? Меньше?

Живой скелет, бесплотный дух плавно скользит по поверхности.

Холм. Река. Место, где были люди. Доказательство тому – мертвое дерево телеграфных столбов. Древние сосновые бревна, почерневшие от времени и источенные ветром и дождями. На столбах – номера и какие‑то знаки, а может – это просто глубокие трещины, оставленные холодом и жарой.

Но ни на проводах, ни на самих столбах нет птиц. Все живое исчезло, уцелели только растения, да и то самые примитивные: шалфей, трава, низкорослый кустарник, голубые лишайники и черные мхи, которые тонким слоем покрывают твердую, бесплодную землю и камень скал.

Где же сострадательные звезды? Куда девались поколения людей? Что случилось с их дружелюбными спутниками – лошадьми и коровами? Неужто ураган напугал их и они в панике покинули ковчег, оставив после себя только шум и следы?

Косогоры, холмистые долины – одна за другой…

Кустарники, которые в конце концов уступают место высокой траве.

Затопленные поля и повсюду в грязи – следы животных, пробиравшихся куда‑то к возвышенностям. Затоптанное на корню кукурузное поле. Маис. Картофельная делянка. Выкапываю голубовато‑белые клубни.

Вокруг по‑прежнему ночь. Вечная ночь. Не видно ни луны, ни Ориона и вообще ничего. А может быть, я уже и не на Земле? Может быть, я оказался в каком‑то другом, новом мире, рожденном из чрева бушующего океана? Вот возможные ответы на невероятные вопросы.

Еще день проходит. Горизонт съеживается, придвигается еще ближе, и я различаю впереди пальмы. Еще немного, и передо мною непроходимой стеной встает лес. Густой, переплетенный лианами, он едва выдерживает удары ветра и дождя.