– Сильнейшая на Балканах команда превратится теперь в шесть или даже восемь национальных сборных, – печально говорит Ратко.

Некоторое время мы жуем тосты и пьем кофе.

– Скажи, дружище Майкл, как ты вообще себя чувствуешь? – спрашивает он после блюда, в котором я после некоторых колебаний опознаю кровяную колбасу.

– Вообще? – уточняю я.

– Да, вообще. В целом.

– В целом – неплохо, хотя иногда мне мерещатся толпы живых мертвецов, которые идут сюда через мост Трайборо.

Ратко подмигивает.

– Понимаю, это ты так шутишь, – говорит он, но в глубине души Ратко рад, что его жена не понимает английского.

Я заканчиваю завтрак, встаю, беру свою подпорку, иду пройтись, возвращаюсь.

Вечером за ужином жена Ратко громко ворчит над кастрюлей с солянкой. Все ясно – мне действительно пора убираться. Впрочем, Ратко заговорил об этом только за водкой и очень деликатно, поэтому я не обратил на это внимания.

– Знаешь, Майкл, я серьезно, – сказал он. – Боюсь, скоро тебе придется подыскать себе другую квартиру. По мне, так живи здесь хоть сто лет – ты мне нравишься, но вот Ирина… В общем, ты понимаешь…

– Понимаю. О чем разговор! – жизнерадостно ответил я, не переставая работать челюстями.

С тех пор тема моего отъезда неизменно возникала в наших застольных беседах, но я пропускал любые намеки мимо ушей, поскольку податься мне было совершенно некуда. Бедняге Ратко приходилось нелегко, он буквально разрывался на части. С одной стороны – славянское гостеприимство и долг перед другом, с другой – подозрительность злобной мегеры – жены, хотевшей, чтобы я съехал до того, как преследующий меня злой рок настигнет меня в ее квартире. А злой рок, несомненно, имел место: питбуль Ратко перестал есть и никого к себе не подпускал, чего до моего появления никогда с ним не случалось.

Как известно, Бенджамин Франклин отводил рыбным блюдам и приему гостей не больше трех дней, но его друзьями были в основном квакеры и джентльмены. Я же прожил у Ратко около двух недель. Я был уверен, что он меня не вышвырнет – Ратко нравилось мое общество, но старая калоша, которая пилила его днями и ночами напролет, в конце концов его достала. Бедняга сломался. В один прекрасный день он отлепился от кухонного табурета, прихватил несколько бутербродов и отправился на охоту. Вернулся он вдугаря пьяный и весело напевая; прервав пение, Ратко объявил, что нашел мне подходящую квартиру.

Как выяснилось, Ратко знал одного русского, который дружил с одним ямайцем, а тот, в свою очередь, был старшим в ремонтной бригаде, работавшей в доме на углу 125‑й и Ленокс‑авеню. Ямайцу нужны были люди на время ремонта, чтобы охранять пустующие квартиры от наркоманов и бродяг. По словам Ратко, я мог жить там совершенно бесплатно в течение месяца или двух, пока не определюсь со своими дальнейшими планами.

Потом Ратко накормил меня до отвала, втиснул в свой «хёнде» и на бешеной скорости отвез на новое место. Там, тараторя как безумный (должно быть, чтобы я не заметил, сколько вокруг черномазых), он помог мне подняться по лестнице, сунул мне ключ и мои сто баксов, сердечно пожал руку на прощание и исчез до того, как я успел что‑то возразить.

Оставшись один, я огляделся. Сказать, что квартира была в ужасном состоянии, значило бы не сказать ничего. Правда, мне предстояло прожить в ней всего две или три недели (именно столько времени понадобилось Району, чтобы выйти на меня), однако в первые минуты мне сделалось нехорошо. Тараканы, клопы, сквозная дыра в полу ванной комнаты, через которую просматривались два нижних этажа, и прочие прелести… Электричество, конечно, не работало, зато из крана текла холодная вода.