Она слабо улыбнулась.

– Посадите меня в такси, – сказала она.

С этими словами она встала. Я тоже поднялся, и она повела меня к выходу.

– Я слышал, Лопату выпишут не раньше Рождества, – сказал я.

– Кто это сказал?

– Не помню. Кто‑то говорил.

– Его выпишут через пару недель. Он крепкий парень и должен скоро поправиться.

– Угу.

Пока мы стояли на улице в ожидании такси, она достала из сумочки золотистую пачку сигарет и предложила одну мне.

– Спасибо, но я пытаюсь бросить, – покачал я головой.

– И давно? – спросила она небрежно.

– Со вчерашнего вечера.

– А я со вчерашнего вечера снова закурила, – призналась она.

Тут я заметил такси и махнул рукой. Машина остановилась, и она села.

– До дому меня проводите?

– Мне вообще‑то нужно в центр, – замялся я.

– Проводите меня, – повторила она настойчиво.

Вот так все и получилось. Мы поехали вместе, и поскольку я был при деньгах, в конце я расплатился с таксистом. Потом мы стали подниматься по лестнице, которую я хорошо помнил со вчерашнего вечера. Мне приходилось слышать истории о женщинах‑активистках Ирландской республиканской армии, которые заманивают британцев к себе домой, а там их приканчивают боевики. Классическая приманка. Вот почему, пока мы шагали по ступенькам, меня не оставляло ощущение, что рано или поздно мне в лоб упрется ствол револьвера, последуют яростные крики и брань, потом сверкнет огонь, и конец. Даже когда она сняла с меня майку и джинсы, стащила через голову блузку и брюки и отвела в выдержанную в розовых тонах спальню, где стояла широкая кровать, я все еще не был до конца уверен, что это не ловушка.

– Ты очень красивый, – сказала она.

Я спросил, как ее зовут, но она не захотела говорить. Вместо ответа она прижала палец к моим губам в знак того, что сейчас лучше молчать. В словах таилась опасность – они могли напомнить о прошлом и все испортить.

Я привлек ее к себе, обнял. У нее были маленькие груди и гибкое, тонкое тело. Враждебность, которую я заметил в ней вчера, была, по‑видимому, лишь реакцией на наше появление; во всяком случае, сейчас она не проявлялась ни в ее поцелуях, ни в прикосновениях и ласках. Бриджит была в постели то деловитой, то страстной, то кокетливой; жена Лопаты, казалось, была до краев полна одним лишь желанием, которое заменяло, подавляло все остальные чувства. Ей нужен был мужчина. И не просто мужчина; я ясно видел, что она хочет именно меня, и сознавать это мне было горько до боли.

Но я не отстранился, не ушел. Я хотел наказать Бриджит за то, что она была с Темным, наказать Темного за то, что ему нравилась Бриджит…

Она заметила мою неуверенность и поняла – я боюсь, что она раздавлена, сломлена, что она позвала меня от отчаяния и безысходности. И поспешила убедить меня в обратном. Она была нежна, собранна, нетерпелива. Желание продолжало сжигать ее изнутри. Я целовал ее синяки, ее глаза и губы, а она целовала меня в ответ. Каждый из нас отдавал не скупясь и с благодарностью принимал то, что дарил другой. Утро следующего дня застало нас еще в постели.

4. За 110‑й улицей

Жизнь – это последовательность стоп‑кадров. Поход в «Си‑таун» за продуктами; драка в двухдолларовом кинотеатрике; пиво в «Четырех провинциях»; вечерние походы по точкам вместе со Скотчи; Фергал, сцепившийся с таксистом, машину которого он помял; труп чернокожей девушки в парке Маркуса Гарви; поножовщина на 191‑й улице; поцелуй, который Бриджит украдкой подарила мне, когда мы доставали новый бочонок пива; заброшенная автостоянка на бульваре Мартина Лютера Кинга, где сквозь трещины в асфальте проросли деревья и трава, а напротив – мотоциклист, сбитый машиной под окнами почтового отделения Манхэттенвилл; ряды свежих фруктов на Вестсайдском рынке; расплющенные колесами крысы; перечные деревья; целые лужи мочи; наши попытки убедить торговца с Фордхема отвалить нам ни за что целую кучу денег; булочная на Ленокс‑авеню; негритянские блюда в «Эм энд Джи»; поездка к какому‑то дальнему родственнику Темного в Йонкерс, которому мы должны были доставить диван и две тумбы (пешком на третий этаж плюс изогнутый под немыслимым углом коридор, сквозь который чертов диван едва пролез); перепалка с «Черными мусульманами» на остановке маршрута «А» на 125‑й; девушка с глазами голубицы и ее парень в моем подъезде; дети, старательно изображающие беззаботное веселье; уличные музыканты; крошечная, забытая синагога на 126‑й; полуголая эфиопка, которая как ни в чем не бывало расхаживает по коридору; еще одна откупоренная бутылка и санта‑клаусовский смех Ратко; рис с фасолью на 112‑й; «Кентукки фрайд чикен»; рис с фасолью во «Флоридите»; «Макдональдс»; снова «Эм энд Джи»; «Четыре провинции»; Бриджит; снова Бриджит…

Все события лета полыхнули как одна яркая вспышка, сжались, втиснулись в одно краткое мгновение.