|
Его дыхание мне сразу не понравилось: оно было частым и судорожным, на губах выступила кровавая пена. Черты его лица странно заострились, кожа была неестественно бледной. Казалось, он находится где‑то между помрачением сознания и полной его потерей: его губы шевелились, словно он пытался что‑то сказать, но я не слышал ни звука. Опустив глаза, я посмотрел на грудь Энди. Я не специалист, но в расположении его ребер было что‑то неправильное. Под кожей расплывалось темное пятно, и я сообразил, что это, скорее всего, кровь из прободенного сломанным ребром легкого.
– Господи, Скотчи, мне кажется, он умирает. Скотчи посмотрел на меня. Один глаз у него совсем заплыл, лицо распухло и посинело. – Когда нам принесут обед, ты должен броситься на охранника и сбить его с ног, а я накину ему на шею цепь. Мы скажем, что убьем его, если они не привезут для Энди врача, – сказал он с холодной решимостью в голосе. Я кивнул. Вряд ли, думал я, из этого выйдет что‑нибудь путное, но попытка не пытка. Да и что еще могли мы предпринять в сложившихся обстоятельствах? – Я слышал, как ты требовал врача, – сказал я. – А они явились только для того, чтобы заткнуть мне рот, – пробормотал Скотчи. Договорившись, как действовать, мы замолчали и стали ждать, экономя силы для решительной минуты. Скоро в зарешеченное окошко камеры начали проникать солнечные лучи, снаружи прозвучал свисток, и заключенные соседнего блока стали выходить из камер. Жара быстро усиливалась, а время, как назло, тянулось невыносимо медленно. Губы у Энди запеклись, а лицо побледнело еще больше. Каждый вздох давался ему теперь с огромным трудом. Мы со Скотчи склонились над ним. – Энди, слышишь меня? Не волнуйся, все будет о'кей. Мы вызовем тебе врача, – проговорил я. – Да, паренек, мы тебя не бросим, – поддакнул Скотчи. Наконец день начал клониться к вечеру. Дверь камеры отворилась, и на пороге появился надзиратель. В ту же секунду я бросился на него, рассчитывая повалить, но он легко оттолкнул меня. Я отлетел назад и растянулся у дальней стены; при этом цепь на ноге натянулась и едва не вывихнула мне лодыжку. – Доктор, доктор, доктор, ему нужен доктор! – умолял Скотчи, указывая на Энди, но охранник не обращал на него внимания. Оставив на полу воду и деревянные миски с рисом, он вышел. Мы попытались напоить Энди водой, но после первого же глотка он поперхнулся и страшно закашлялся. Вскоре вернулись охранники, чтобы забрать посуду – мы едва успели схватить по нескольку пригоршней риса. – Он умирает. Morto, morto, – крикнул я в надежде, что они поймут. Несколько секунд охранники смотрели на лежащего Энди, потом вышли, заперев за собой дверь, но мы слышали, как они переговариваются между собой, и в наших сердцах затеплилась надежда. Быть может, подумали мы, в конце концов они кого‑нибудь пришлют. Но никто так и не пришел. Вечером Фергал окончательно пришел в себя. Ему было намного лучше, и мы по очереди сидели с Энди, держа его голову у себя на коленях. Никто из нас не знал, что делать. В медицине ни один из нас не разбирался. Единственное, что я знал из этой области, это как уложить пьяного спать, чтобы он не захлебнулся собственной блевотиной. В данном случае это, конечно, не годилось, и я просто держал голову Энди, шепча ему на ухо, что все обойдется и он обязательно поправится. Но дышал он теперь с еще большим трудом, и я уже не надеялся, что он выживет. Через некоторое время меня сменил Фергал, и я лег на пол. Наступила ночь. Где‑то около полуночи меня растолкал Скотчи. Рядом с ним я увидел Фергала; его глаза в лунном свете казались двумя черными провалами. – Что случилось? – спросил я. – Энди умер, – просто сказал Скотчи. |
