— Это он приходил к нашему “рю”, рука об руку со своей любовницей Юко, — продолжал Сайго. — Мы с ней любили друг друга до того, как она встретила его. Николасу удалось обольстить душу Юко точно так же, как когда-то его безродная мать обольстила Цуко. Я должен давать ей наркотик, иначе она убежит, чтобы забыться с ним. Сейчас у меня есть только она.

— Ты все еще близок с ней?

Сайго внезапно повернул голову, и взгляд его мертвых глаз уставился на Акико.

— Я обладаю ею, когда я этого хочу. — Он снова отвернулся, пристально вглядываясь в просветы между ветками деревьев. — Она предала меня и ничего другого не заслуживает.

Акико вспомнила его слова: “Должен же быть конец”.

— Теперь ты хочешь ее убить.

Некоторое время Сайго молчал. Потом произнес:

— Я хочу отомстить за себя, за мою мать и больше всего за Цуко.

“Кайхо, — подумала Акико. — Я нашла брешь, в которую могу проникнуть”.

Вслух она сказала мягко:

— Две недели назад ты внезапно исчез. Я не видела тебя ни дома, ни в додзё четыре дня.

— Я был в Токио, — ответил он, — на похоронах моего отца.

Он закрыл глаза.

— Я хотел взять тебя с собой, но не мог.

Она наклонилась к нему.

— Я польщена.

— Он был большим человеком.

Его снова охватило напряжение.

— Возможно, его погубили вторгшиеся к нам варвары полковника Линнера. “Итеки” задушили его. Я начал мстить. Я подложил полковнику яд, который проникает через поры кожи и не оставляет следа. Это медленно действующий яд, убивающий постепенно, день за днем.

— А что потом?

Он кивнул.

— Ты права. Юко должна умереть, но об этом не должен знать мой брат Николас. Пусть это станет для него неожиданным... когда придет час. Тогда я встречусь с ним лицом к лицу и только перед тем, как нанести смертельный удар, расскажу о судьбе его возлюбленной. Так будет исполнена воля беспокойного “ками”, который витает вокруг меня и требует возмездия и отдыха.

Смерть, смерть и снова смерть. Она витала над ними, словно их захлестнула волна в море возмездия. “Гири”, который должен выполнить Сайго, казался Акико чрезмерно тяжелой ношей. Неудивительно, что его душа обращена в прах. Как хорошо, что она понимала теперь близость его и своей кармы.

Она непроизвольно потянулась к нему, провела пальцами по его руке. Он повернулся к ней лицом, во взгляде вспыхнул вызов, и тогда она сказала:

— Позволь мне прогнать “ками” в мыслях хотя бы ненадолго.

Что-то в нем смягчилось, преграда рухнула, и гордый воитель замер в ее объятиях, как ребенок, прильнувший к материнской груди.

Холод не мог загасить огонь, и Сайго впервые в жизни почувствовал горячий прилив крови в своем пенисе от прикосновения женщины. В его отношениях с Юко всегда присутствовало некое насилие, но чаще такое происходило даже не с ней, а с юношами-любовниками, и во всем этом не было ничего, что можно назвать любовью.

Но с Акико все было по-другому. Может быть, потому, что он позволил Акико смягчить себя и овладеть собой. Да, он отдавался ее ласкам и отвечал на них нежными прикосновениями сильных и огрубевших рук, тех самых рук, которые несли другим боль и смерть, а теперь гладили в долгом легато белое, как снег, душистое тело.

В то мгновение, когда ее влажные губы коснулись его губ, когда он ощутил прикосновение ее ищущего языка к своему, он испытал возбуждение столь сильное и экстатическое, какое доступно лишь девственнику.

В искусстве любви он и был девственником. Мягкость и сострадание не находили места в его душе.