— Я сказал ему, что в Англии в его отсутствие должен находиться верный человек, который бы присматривал за его братцем-интриганом. Он подумал — и согласился.

— Ты видел нашего сына? Он такой красивый… — Сесиль слабо улыбнулась, но улыбка скоро исчезла. По ее щеке снова скатилась слеза, а потом в комнате воцарилось молчание. Наконец она сказала: — Ребенок — это единственное, чем я могла тебя одарить, чтобы искупить свою вину. Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Ее глаза молили о снисхождении, и у Стоука невольно вырвалось:

— Я прощаю тебя.

— Благодарю тебя, Стоук. Я знаю, что причинила тебе боль, но ты, несмотря на это, должен жениться снова. У нашего мальчика должна быть мать.

Стоук судорожно сглотнул и устремил взгляд на своего новорожденного сына, которого стоявшая поодаль нянька заворачивала в одеяльце. Младенец кричал, и крик его эхом разносился по просторному покою.

«Здоровенький мальчик, — подумал Стоук, — полон сил и жизни. А вот о его матери этого не скажешь. Жизнь-то из нее утекает…»

В этой мысли было много горечи, но мало новизны: Стоук отлично знал, что рождение и смерть зачастую идут рука об руку.

Он повернулся к Сесиль и всмотрелся в ее запавшие, со стеклянным блеском глаза.

— Прошу тебя, дай мне слово, что ты найдешь мать для нашего мальчика… — немеющими губами прошептала Сесиль.

В глазах ее была такая бездна отчаяния, что это тронуло Стоука до слез.

— Даю тебе слово.

— Благодарю. — Сесиль легонько сжала ему пальцы. Ее прикосновение было едва ощутимым — как слабое дуновение ветерка. — Заботься о нашем сыне, люби его…

От горя Стоук не мог говорить, поэтому лишь коснулся волос Сесиль и отвел у нее со лба несколько влажных от пота прядок. Потом нагнулся и поцеловал ее сухие, горячие губы. Затем, уверенный, что она начала отходить, он выпрямился и в последний раз заглянул ей в лицо.

Губы Сесиль изогнулись в подобии улыбки, больше походившей на гримасу отчаяния, а глаза уставились в никуда…

— Оте… с плисол, — пробормотал мальчик, стараясь как можно четче произнести слово «отец». Слабая улыбка озарила его личико.

Выражение лица сына напомнило Стоуку леди Сесиль. Крепко обняв мальчика, он сказал:

— Да, сынок, я вернулся. Как ты себя чувствуешь?

— Зивотик болит… — Мальчик поморщился и прижал ладошки к животу.

— Все еще болит?

— Да, болит, отес… си-ль-но… — Варик перекатился на бок и, прижав колени к животу, застыл.

— Ничего, скоро тебе станет лучше. Теперь я с тобой. — Стоук взял сына на руки и прижал к груди. Уверенности, которая прозвучала в его голосе, сам он, к своему ужасу, не ощущал.

На больших тканых коврах, развешанных по стенам, шитые шелком и серебром драконы, распластав в воздухе перепончатые крылья, парили над полями. Те же драконы, но в виде резных дубовых ножек поддерживали огромный стол, стоявший у окна. Изображения этих мифических животных были и на громадном, черного дерева, шкафу, и на черном ковре с широкой алой каймой, покрывавшем пол.

— Если мы не уберемся отсюда, они сожрут нас, — сказала Ларк и потрепала Балтазара по голове.

В коридоре послышался какой-то шум. Дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошел священник с подносом в руках.

Он добродушно улыбался, и Ларк подумала, что это первая обращенная к ней улыбка, которую она увидела с тех пор, как оказалась в Кенилворте.

— Стоук просил меня принести тебе ужин и проследить, чтобы ты все съела.