— Прости, кажется, я задремала. — Девушка потерла виски. — Где мы?

— Сейчас держим путь в укрытие.

Небеса разверзлись, и полил проливной дождь, сопровождавшийся порывами сильного ветра. Ларк поплотнее закуталась в плащ и снова прислонилась к Стоуку. На этот раз ее теплое прикосновение показалось ему приятным, оно не распаляло его чувственности, а просто согревало.

Из стены дождя выступили ворота аббатства, и Стоук, наклонившись в седле, что было силы заколотил в деревянную створку. Прошла минута, другая, потом овальное оконце в створке распахнулось, и оттуда высунулось лицо, состоявшее, казалось, сплошь из треугольников и острых углов.

Некоторое время монах разглядывал незваных гостей, после чего спросил:

— Кто это там у ворот?

— Граф Блэкстоун. Нам нужно укрыться от дождя.

Ворота отворились, и Стоук, дернув Шехема за повод, въехал во двор.

Высокий монах, отворивший им ворота, подхватил лошадь Стоука под уздцы.

— Я отведу твоего коня в стойло, милорд. Ты же можешь войти. Брат Дункан проводит тебя и твою спутницу в комнату для проезжающих.

Стоук спешился, подхватил Ларк на руки и побежал к двери.

— Между прочим, ноги у меня не сломаны, и я могу ходить, — сказала девушка, опустив лицо, чтобы защититься от дождевых струй.

— Не сомневаюсь, просто мне не хочется, чтобы ты пачкала в комнате пол.

Стоук открыл дверь и вошел в монастырский покой. Следом за ним туда же проскользнул Балтазар. Стоук закрыл дверь ногой, и старые железные петли пронзительно заскрипели.

Стоук огляделся. В покое было сумрачно и так тихо, что шаги эхом отзывались под потолком. В стенной нише стояла мраморная статуя Девы Марии со сложенными на груди руками и молитвенно склоненной головой.

Увидев справа небольшой колокол на вмурованном в стену кронштейне, Стоук дернул за веревку. Колокол, хоть и не большой, зазвонил неожиданно громко, и его звон длился, казалось, целую вечность.

— Может, все-таки поставишь меня на пол? — Ларк смахнула с лица дождевые капли.

Стоук поставил девушку, стараясь при этом не смотреть на ее голые ноги, по которым струйками стекала вода.

По коридору кто-то шел, громко шаркая по каменным плитам кожаными подошвами сандалий.

Ларк и Стоук подняли глаза и увидели еще одного монаха. Тот остановился перед ними, сложив руки на толстом животе.

Пламя нескольких горевших в покое свечей отражалось в его тонзуре. Как и первый монах, он довольно долго разглядывал гостей, уделив особое внимание голым ногам Ларк, у которых уже образовалась маленькая лужица, и такому же мокрому, как и его хозяйка, Балтазару.

— Собак водить сюда нельзя. Здесь некому убирать за животными, — нахмурившись, сказал он.

— Балтазар обиделся бы, если бы понял, о чем ты, святой отец, толкуешь, — возразила Ларк. — Он очень чистоплотен и никогда не гадит в помещении.

— Знать ничего не знаю, — отрезал монах. — Собаке здесь не место.

Ларк открыла было рот, чтобы запротестовать, но Стоук жестом призвал ее к молчанию. Он заметил, как алчно сверкнули глаза монаха, когда тот увидел висевший у него на поясе кожаный кошель. В повадке святого отца было что-то крысиное, и Стоук брезгливо поморщился. Тем не менее он сунул руку в кошель и извлек оттуда монету.

— Прими, святой отец, марку на нужды церкви.

Монах взглянул на серебряную монету и пробормотал:

— Возможно, при сложившихся обстоятельствах правилами можно поступиться. Скажи, милорд, тебе нужно две комнаты?

— Довольно и одной.