Старенький еврейчик так нервничал, что я его пожалел. Негоже пользоваться счастливой ситуацией и прикрываться ею, как ватным одеялом во время пылкого акта любви.

— Исаак, ик, Исаакович, — покаялся я. — Больше такое не повторится. Пить и бить в стенах биржи больше не буду.

— Как это прекрасно! Прекрасно, что вы, Вячеслав, это осознали, прослезился мой собеседник. — Мы ещё поработаем вместе. Я знаю, сегодня у вас был трудный день. Это и моя вина. Но теперь никаких недоразумений! Никаких! Мы в одной упряжке!..

На этой волнующей ноте общей любви и братства мы расстались. Закрыв дверь кабинета исполнительного директора, я спросил себя: кто-нибудь, блядь, скажет, что происходит? И не получил ответа, поскольку рядом никого не оказалось. Все делали деньги — и думать не думали обо мне.

Ощутив общую усталость и беспризорность, я поплелся по коридору. Желание снова кормить своими неудачами прожорливую Мамону отсутствовало. Искать девушку-мечту тоже не хотелось. Зачем? Чтобы поинтересоваться странным поведением её дедушки?

Думаю, на сегодня я вволю наколбасил: был бит и бил сам, проигрался в пух и прах, назюзюкался, как покойный родитель. Не пора ли перевести дух в привычной домашней обстановке?

У парадной двери дежурила новая пара опричников ВБ, не обратившая на меня никакого внимания. Видимо, я был настолько уныл, что добивать неудачника не имело смысла — сам околеет, как все тот же дромадер в каракумских песках.

Эх, не вернуться более в те ясные деньки армейской службы под чужим калящим коптильным солнышком. Тогда все было понятно, как устав караульной службы. По вечерам мы хлебали холодный компот из азиатских кишмишов и, заспыпая под хрип пыльных верблюдов, мечтали о гражданке. И, конечно, не подозревали, какая ждет нас овощная окрошка из страстей-страстишек мирного времени.

Выпав из ВБ, как птенец из готического гнезда, я задержал шаг в нерешительности: то ли пехать пехом, то ли поездить на подземки, то ли ловить частника на колесах? Автомобильный сигнал привлек мое внимание — в приземистом спортивном «пежо» цвета знамени СССР (б) находилась… Мая. Удивился ли я? Скорее нет, чем да. У нас ведь любой гражданин может надыбить добросовестным трудом на такую модную и быстроходную таратайку.

— Красиво живем, — сказал я, чувствуя себя кумачовым пролетарием.

— Живем, как можем, — ответила. — Подвезти?

— Да уж я сам, — заартачился, — ножками.

— Садись-садись, — потребовала. — Поговорить надо о делах наших скорбных.

Когда женщина просит… Я плюхнулся на сидение и буквально утонул в его комфортабельной коже. Побарахтавшись, угнездился и, наконец, почувствовал себя малость буржуазным капиталистом.

— Прошу прощения, — буркнул.

— Разит, как от бочки, — фыркнула. — Когда пьешь, закусывай, товарищ.

— Да, закусывал я, — простодушно принялся оправдываться. — Пирожками.

— С чем? С мурзиками?

— Банально и не смешно, — и взорвался. — Прекрати издеваться! У меня трудный день, понимаешь, был.

— Знаю, — выруливала автомобиль на проспект. — И поэтому хочу подсластить пилюлю.

— Что сделать?

— Держи, — и кинула на меня конверт, почтовый, но без марки.