— Идите уж, — крякнул господин Попович, страдая от невозможности пнуть меня в мой же жилистый зад.

— Всем спасибо, — шутливо кланялся трейдерам, сиропно улыбающимся мне. — Встретимся, господа, в следующей жизни. В другом месте. Например, в чайхане «Учкудук». Там, говорят, шашлык из кошечек… пальчики оближешь!

Вот такую милую чушь я нес, чувствуя, что мои часы на бирже сочтены. А если это так, то уйти надо красиво, чтобы запомниться многим надолго, а, может быть, и навсегда.

Тут надо признаться, по дороге к ВБ, я позволил себе пополнить энергетический, скажем так, запас. Другими словами, я посетил ещё два приятных заведения нашего родного общепита. Спрашивается, на какие шиши я шиковал? Отвечаю: на заначку, о которой я вспомнил, когда пришел её последний час.

Привычка у меня была такая ещё с детства: складывать «лишнюю» денежную бумажку в четвертушку и прятать её в маленький кармашек джинсов до лучших времен. И забывал о ней абсолютно, будто отшибало память ударом копыта дромадера. Вспоминал о заначке только в крайних случаях, когда наступал известный час Х.

В такой час мозги мои просветлялись до состояния лампы дневного освещения, и я добывал из кармашка четвертушку для последующего удовлетворения своих личных питейных потребностей.

Словом, праздник всегда был со мной, чем я и воспользовался, бредя не спеша на валютную биржу. Два раза по двести — согласитесь, это далеко до моей нормы, и поэтому я никак не был пьян, а был выпимши, о чем я и признался всему белому свету.

И мне не было стыдно, господа. Я залил пожар души своей трейдеровской: иметь «пятнадцать» в плюсе, чтобы потом оказаться в минусе «три» — это суперигра суперигрока! Такой подъем и такое падение не каждому удается!

Мертвая петля Мукомольникова — так бы я назвал свои виражи под железобетонным небе ВБ, господа! И пережить такие перегрузки очень трудно. Невозможно их пережить без кратковременного роздыха, господа.

Примерно такую речь в свою защиту я подготовил для господина Брувера, когда вышагивал в его кабинет.

Исполнительный директор биржи ждал меня там — и ждал ни как сына родного. Старенькое личико его было кислым, будто Исаак Исаакович вместо высокотоксичного бензина хлебнул разбавленного водой керосина.

— Ох, Вячеслав-Вячеслав, — начал сокрушаться, пригласив меня, правда, сесть. (Чтобы я не упал?) — Как же так, Вячеслав! Второй день на бирже и уже столько проблем?

— Никаких проблем, Исаак, ик, Исаакович, — и уточнил. — У меня.

— Голубчик, у вас проблемы, — загорячился, — у вас.

— Какие же? — завредничал я.

— Вы о них сами прекрасно знаете!

— Ничего не знаю, — валял дурака.

— Нет, знаете!

— Не знаю!

Неизвестно, сколько бы мы, таким образом, пререкались, да затрезвонил телефон, похожий на кремлевский аппарат времен великого, но маленького по росточку Сталина. Исполнительный директор биржи цапнул трубку и внимательно выслушал сообщение.

— Ну вот, — обратился после ко мне, — у одного охранника перелом ноги, у второго — разбито яичко.

— Дорого яичко ко Христову дню, — глубокомысленно заметил я.

— Что вы этим хотите сказать? — взвился г-н Брувер.

— Ровным счетом ничего.

Как говорится, беседа не складывалась. У меня возникло впечатление, что, мой собеседник повязан невидимыми путами. Ему хочется сказать все, что он думает обо мне, пропойном мерзавце, ан нет, не может сказать.