Как известно, малый рост вождей сыграл в истории нашего государства печальную роль. И если бы вовремя остановили дефективного и капризного Вовочку (симбирского), то мы бы не имели, то, что имеем.

— Не трогай Вовочек — это святое, — сказал мой осмотрительный спутник, выслушав пространные речи о том, что зло нужно выжигать каленым железом и мгновенно.

Я посмеялся: живем, точно на краю действующего вулкана, и постоянно ждем, когда он, тлеющий, рванет рубиновой краснозвездной магмой, сжигающей все на своем пути.

Господин Кожевников плохо понял моего иносказательного слога, и я ему объяснил, что имею ввиду.

Мой товарищ посерел, как асфальт, по которому мы топали, и принялся оглядываться по сторонам, словно ожидая, что сейчас подкатит современный черный «воронок» и нас закатают в казематы за (якобы) антикремлевский треп.

— Анатоль, будь проще, — потребовал. — На то и власть, чтобы её поносить. Она, сука, должна быть ещё лучше и думать о человеке.

— Никто о нас думать не будет, — ответил трейдер. — Кроме нас самих.

— Слова не мальчика, но мужа, — согласился я, и мы, вернувшись к волнующей нас обоих теме, как взять золотого тельца за рога, наконец, прибыли к праздничному «Русскому бистро».

По утверждению моего спутника, здесь кормили сносно и даже поили — по конфиденциальной договоренности. Это было кстати — и весьма кстати в свете последних событий, минорных для меня.

Мы сели за столик в углу зала, выкрашенного в цвет флегматичного фламинго, и к нам немедля подступила барышня в кокошнике. Улыбнувшись ей по-родственному, господин Кожевников попросил сладить обед на двоих плюс двести граммов водочки.

Через пять минут мы хлебали общепитовский, горячий борщ, закусывая его правдоподобными пирожками, и говорили о наших текущих делишках. После употребления вовнутрь горькой я расслабился, и весь трагикомический анекдот, со мной случившийся на валютной бирже, уже не казался таким черным. Мир приобрел привычные радужные очертания — природное чувство оптимизма, окропленное сорокоградусным бальзамом, побеждало.

— Нет, ты прикинь, сижу на «пятнашке» и весь, как хер в заморозке, думаю, проигрываю, — посмеивался. — Полный аншлюс! И ты, Анатоль, хорош, вспомнил. — Почему не посмотрел, что я там колдую?

— Не принято, — меланхолично отвечал трейдер. — Я же говорил: каждый умирает сам.

— Ладно, будем живы, — опрокинул стопочку. — Эх-ма, это все она!..

— Кто?

— Мая! — опустил кулак на мягкий пирожок, мной надкушенный.

— Почему?

— Толком ничего не объяснила, — и задал вопрос, насыщенный скабрезным сарказмом: — И вообще, что это за фигура такая на бирже? Ходит… вся такая, — и уточнил, — ходит, как у себя дома.

— Дома она и ходит, — прожевал Анатолий.

— Да, дома она ходит, конечно, — не понял я. — И на бирже ходит, как дома.

— Слава, — терпеливо проговорил мой собеседник. — Мая — внучка господина Брувера, и для неё наша биржа — дом родной.

Я подавился распроклятым пирожком с мясом пестрой коровы, и едва не отправился вслед за премьер-министром из Japan собирать лепестки цветущей вишни в голубом (по цвету) и воздушном парадизе.

Сильные удары по спине и водочный компресс для бунтующего горла выручили: я отдышался, и смог продолжить свой бреющий полет над грешной землей.

— Как внучка?! — вскричал, пугая любителей отечественной кухни.