— А в чем дело, Исаак Исаакович? — насторожился я и посчитал нужным сообщить: мы победили в честной борьбе.

Боже мой, всплеснул руками господин Брувер, разве есть таки сомнения, нет никаких сомнений, вопрос в другом: какую сумму мы желаем получить? Произнеся это, господин Брувер покрылся испариной, словно испытывая физическую немощь. Я пожал плечами и сообщил, что игра продолжается: сто тысяч пусть остается на счете, а прочая мелочь нам нужна для хозяйственных нужд.

После этих слов исполнительный директор заметно ободрился, будто я добровольно вернул ему невозвратный пятилетний долг. Потирая рыжеватые ручки, он сказал, что решение мое самое верное: играть — так играть. Что касается «мелочи», то её можно взять завтра.

— Завтра? — окислился я.

— Таков порядок, — повинился г-н Брувер. — И даже я его не могу отменить. Вы меня понимаете, молодые люди?

Я понимал — не понимал только, как дожить до утра, когда карманы и брюхи пусты. Вот так всегда: вокруг алмазные россыпи, а пять копеек на пирожок с капустой нетуть.

Проклятье! Что делать? Я смеюсь: любезнейший Исаак Исаакович, выручайте — дайте будущему миллионеру несколько рубликов в долг до утра. Нет проблем, суетится директор, открывая напольный сейф.

Поведение его, человека, разумеется, обращало на себя внимание, но не до такой степени, чтобы задуматься над причинами сумятицы плюгавенького босса ВБ. Мало ли что с ним? Может, запор? А я буду делать далеко идущие выводы. Я и не делал, а был занят тем, что благодарил г-на Брувера за пять сотенок любимого всеми россиянами цвета — цвета эпохи расцвета нашего социалистического капитализма.

Биржу мы покинули уже в глубоких сумерках. Огни вечерней столицы встречали нас, победителей. День удался на славу. Гип-гип-ура!

Я чувствовал себя счастливым. Что делать — я дитя своего времени, где количество вощеной нарезной бумаги определяет общественный статус её владельца. И чем больше у тебя такой бумаги… М-да!

— Пойдем, пожрем, — предложил Илье. — Знаю одно местечко. «Елки-палки» называется.

— Ехал грека через реку, — согласился аутист.

— Вот именно: перейдем через мосток, — указал на Москворецкий, выгнутый над искрящейся Москвой-рекой. — А там рукой подать.

Поднявшись на мост, я обозрел столицу полководческим взором. Однажды маленький тушинский шпанёнок дал слово покорить белокаменную. И вот мечта сбывается. Сбудется ли? Трудно сказать.

Будем надеяться, ничто не помешает нам с Илюшей заделаться миллионщиками. И тогда не обстоятельства будут диктовать нам свои условия, а мы — им. Следовательно, свобода ждет нас у входа в мир, где не будет никаких проблем, связанных с рабскими думами о том, как и на что прожить день.

Едальня для блудливого ночного люда встретила нас без должного уважения. Во-первых, были мы без смокинга, трости и котелка, во-вторых, утомлены, как немытые неместные граждане, просящие подаяние в вагонах подземки, в-третьих, наша платежеспособность была под вопросом, в-четвертых, общее выражение лица аутиста, размышляющего о чем-то своем, сокровенном, вызывала оторопь не только у обслуги, но так же у праздной публики.

Единороги безрогие! Можно подумать, что их харчевые хари были лучше? Ничуть.

— Простите, для вас заказан столик? — заступил нам дорогу гибонисто-лысоватый метрдотель с ужимками высокопоставленного чмо Министерства культуры.

— Заказан, — и тиснул в карман его столового фрака кредитку.

— Прошу-с, — расплылся в улыбке.

— Сделай красиво, душка, — сказал я. — Мы с золотых приисков. Намыли малость рыжья, — шутил, хотя был, по сути, прав: разве валютная биржа не есть эльдорадовский прииск? — Хотим потратиться, елки-палки!

У метрдотеля, похожего на макаку, потекли слюни, он щелкнул пальчиками и субтильный официантик провел нас к лучшему столику.