С той минуты мы не проронили ни слова. Воздух по-прежнему налит тяжестью, молчание гнетет нас обоих. В голове разворачиваются сценарии, от которых еще страшнее, если не поделиться ими.

– Пока что у нас лишь разрозненные сведения, – сообщил Гизнер.

Похищение, хижина в лесу, женщина похожая на Лену, маленькая Ханна. Я пытаюсь увязать все воедино, но ничего не получается. И потому я принимаюсь мерить шагами палату, как запертый тигр. Карин лежит на кровати, взгляд неподвижно устремлен в потолок, руки сложены на животе. Я отмечаю, что ей не помешало бы немного поспать.

– Не могу, – отвечает она вполголоса.

Ощущение такое, словно мы ожидаем результатов сложной операции. Я теряю выдержку.

– Пойду спрошу, что там.

Карин приподнимается на локтях.

– Уверена, они еще ведут опрос, иначе давно пришли бы и всё рассказали.

– Может, я сумею помочь.

– В чем, в опросе? – Карин тихо смеется. – Ох, Маттиас…

– Нет, я серьезно. Почему они так долго? Может, этой особе нужно просто приставить пистолет ко лбу. Наверняка она знает, что с Леной.

У Карин расширяются глаза.

– Ты так думаешь?

– Ну конечно! С чего бы еще ей выдавать себя за Лену? И почему эта девочка считает ее мамой? – Я указываю в направлении двери. – Та девочка – дочь Лены, это и слепой разглядит! Для этого не нужны никакие ДНК-тесты.

Карин свешивает ноги с кровати.

– Думаешь, эта женщина как-то причастна ко всему?

– Ну ты ведь и сама заметила, что не все увязывается в этой истории?

Стук в дверь.

Карин рывком вскакивает с постели и тянется, чтобы взять меня за руку. При этом пальцы перебирают по воздуху, так, словно играют замысловатую пьесу на пианино. Я хватаю Карин за руку и притягиваю к себе. Так мы и стоим, взявшись за руки, плечом к плечу. А еще через секунду входит Гизнер, чтобы ввести нас в курс дела.

Ханна

За дверью довольно темно. Деревья чернеют во мраке, и ветки как скрюченные пальцы чудищ. Мама кричит:

– Не поймаете!

У меня под ногами хрустят сучья, и у мамы тоже. Поэтому я знаю, в каком направлении бежать, хоть и не вижу ее в темноте. Только изредка, когда деревья расступаются, я успеваю заметить подол ее красивого белого платья, как оно отливает в сиянии луны.

Внезапно вспыхивает свет, такой желтый, словно струится яркий поток. Впереди чернеют деревья, и между ними я вижу силуэт мамы, тоже черный. Она вытягивает руки, точно ангел, готовый взмыть к небу. Потом что-то громко ударяется, и я замираю. Так ощущается испуг. Маму теперь не видно, только поток желтого света. Дальше я передвигаюсь мышиным шагом. Свет становится ярче, и приходится закрываться ладонью, потому что глаза начинают слезиться. Я раздвигаю ветки, и пока деревья не расступаются, и я оказываюсь у дороги. Мама лежит перед машиной. В свете фар я различаю ее лицо. У нее закрыты глаза.

Позади с треском ломается ветка. Я оборачиваюсь и вижу папу. Он пробегает мимо, выскакивает на дорогу, к маме, и кричит:

– Попалась!

И смеется:

– Ха-ха!

Мама открывает глаза и тоже смеется.

– Так нечестно, вас двое!

Она протягивает папе руки. Папа помогает ей подняться и вытирает лицо от красной пакости.

– Теперь твоя очередь, Ханна, – говорит мне папа.