Он глотал ледяную воду, пытаясь залить образы, зажигающиеся искрами в темноте – жгущими, яркими.

Дмитрий лежит на спине посреди комнаты своего безупречно белого дома. По светлому ламинату расползается черная лужа – огромная, смолянистая, в круглых разводах света белой лампы на потолке. В крови его растрепанные черные волосы и серый кашемировый свитер, который он носил даже в жару. Безупречный интерьер, безупречный свитер, безупречные руки – все обезображено черными и красными пятнами. Только его лицо, некрасивое, со слишком большим ртом и глазами навыкате, кровь украшает.

Кто это сделал? Клиент, вроде того истеричного мальчика, что хватал Леру за ремешок сумки? Один из невротичных любовников, болезненно ревнивых, с расшатанным наркотиками сознанием? Дмитрию нравились только такие.

Виктор рывком сел, вливая в обожженные легкие короткий вдох.

Лера сказала про венок. Уродливая, выбивающаяся деталь. Венок на мертвой женщине в серой воде – красивый, поэтичный акцент. На мертвом наркомане, по мясницки зарезанном в собственном доме он выглядел глупо, неп ра виль но и отвратительно дисгармонично.

Дмитрия убили почти сразу после того, как он пришел к Лере с угрозами. Мартин сказал, что Лера умная и злая, не сделает глупостей.

Виктор догадывался, нет, он почти точно знал, кто убил Дмитрия. Кто испачкал кровью ламинат, свитер и руки – свои и его. Кто похитил его младшую сестру. И эта догадка, уродливая и дисгармоничная, родилась на рассвете и теперь не давала ему выйти на кухню, выкурить три сигареты, которые оставила на салфетке Лера и выпить чашку кофе, который она сварила. Неп ра виль ная догадка, отвратительная, глупая.

Утопить ее, утопиться вместе с ней, пока Мартин не видит. И все будут счастливы.

Новый образ – Ника лежит на сером пушистом ковре и ее мокрые волосы на светлом ворсе кажутся струйками темной воды.

«Я помогу тебе», – говорит она, не оборачиваясь.

«Ты поможешь ему, – через силу произносит Виктор. – Ему, не мне. Дара бы ни за что не стала…»

«Но Дары больше нет. И мы оба знаем, что это нужно тебе, не так ли? Если все так, как ты говоришь – думаешь, ему нужна будет такая жизнь?»

«Он ее сделает такой, какой захочет».

Сначала растягиваются ее губы – серые, перепачканные красным. Собираются веером морщинки в уголках глаз, обнажаются по крысиному тонкие белые зубы. И только потом улыбаются глаза.

Она переворачивается на живот и, оскалившись, глядя ему прямо в глаза, произносит, точно угадав нужную интонацию:

«Любовь все преодолеет! Мы судим Ложную Надежду, внушившую этому мальчику, что он – Бог!»

Если бы рядом был Мартин. Если бы можно было ненавидеть его, если бы можно было просить его о помощи.

Если бы можно было рассказать все. Он бы понял. Простил бы его.

И ни за что не остался бы жить.

Нет Мартина – только ледяная вода, темнота, в которой поселились совсем другие искры и изувеченная, грязная, покрытая плесенью комната где то в сознании.

Делая очередной вдох Виктор вдруг подумал, что давно не видел лица Мартина. Он почти всегда сидел в кресле, которое повернул спинкой к проему, и Виктор мог видеть только его руку на подлокотнике и пляшущую тень профиля на стене. Если он не сидел в кресле – отворачивался или закрывал лицо рукавом. Словно Мартин превращался в тень, призрака, растворяющегося в темноте.

Делая очередной вдох Виктор некстати вспомнил, как смог представить Мартина стоящим посреди комнаты.