– Я бы не назвал правдой ни ту тряпку, ни вашу постановку, – сказал я. – По образованию и характеру я историк, так что обратился бы к документам. А о казни короля Карла их великое множество. И вот, прочтя их, проверив и осмыслив, я противопоставил бы свою правду вашей и победил бы.

– Но, мой дорогой Рамзи, нам бы и в голову не пришло начинать постановку без консультаций с вами или кем‑нибудь вроде вас и без учета в самой полной мере вашего мнения.

– И вы согласились бы снимать в пасмурный день? Не возникло бы у вас искушения снять кадр, в котором за Уайтхоллом поднимается солнце, тогда как солнце английской монархии заходит на эшафоте?

Линд посмотрел на меня грустным взглядом.

– Как же вы, историки, недооцениваете нас, художников, – сказал он с холодной скандинавской скорбью. – Вы думаете, что мы – дети, которых все время соблазняют какие‑нибудь игрушки и вульгарщина. Вы знаете хоть одну мою вещь, где я опустился бы до восхода солнца?

– И потом, вы даже не догадываетесь, что мы можем сделать из этих великолепно‑жемчужных оттенков серого, – сказал Кингховн.

– Вы меня никогда не убедите в том, что если какой‑то художник – пусть и самый талантливый – считает что‑то правдой, то это и есть правда, – сказал я. – Я каждый раз буду требовать от вас документ, подтверждающий это.

– Наверно, кому‑то приходится и документы писать, – сказал Линд. – Но разве у него нет никаких эмоций? Конечно же, есть. Но поскольку он не привык давать волю эмоциям, то тем вероятнее он будет ошибочно считать, что создаваемый им документ – объективная правда.

В этот момент раздался голос Инджестри.

– Айзенгрим возвращается. Весь напомаженный для нескольких следующих кадров, – произнес он. – А что до его рассказа, то мы должны быть готовы к тому, что, кроме его эмоций, ничего не узнаем. Как человек не чуждый литературе я рад, что у него есть эмоции. Большинство биографий начисто лишены иных эмоций, кроме безапелляционного чувства самозащиты.

– Эмоции! Правда! Чушь свинячья! Давайте‑ка лучше снимем несколько добрых сотен футов пленки, пока наша звезда не решит, что он устал, – сказал Кингховн. Этим мы и занялись.

Хороший съемочный день привел Магнуса в приподнятое расположение духа. Лестные отзывы Инджестри о его актерских способностях тоже благотворно подействовали на него, и в этот вечер он развернул перед нами целую галерею образов.

– Чарли настоял на своем, и скоро я уже участвовал в представлении. Чарли был прав: Абдулла привлекал зрителей; подобные автоматы вызывают у людей безудержный интерес. Так уж устроен человек – машина, которая вроде бы обладает сверхъестественными способностями, отталкивает и в то же время притягивает его. Люди любят себя пугать. Вы только посмотрите на весь этот нынешний шум вокруг компьютеров. Может быть, компьютеры и умные, но они не делают ничего такого, что бы не мог с их помощью сделать человек. Но сегодня то и дело приходится слышать, как люди самозабвенно пугают себя наступлением эпохи, когда верховодить будут компьютеры. Я не раз подумывал задействовать компьютер в представлении, но такой номер был бы непомерно дорогим, тогда как с помощью несложного механизма и проволоки я могу создать что‑нибудь ничуть не хуже и гораздо привлекательнее, и публике это будет нравиться. Но если бы я все же поставил что‑нибудь с компьютером, то я бы придал ему форму какого‑нибудь живого существа – марсианина или жителя Луны, – потому что публику тянет к умным куклам. Абдулла был умной куклой примитивного типа, и деревенским простакам он никогда не надоедал.

Вот здесь‑то Гас и должна была приложить свою деловую смекалку. Чарли и Виллар хотели поставить Абдуллу в отдельный шатер и выкачивать из простаков деньги, давая по двадцать представлений в день, но Гас знала, что при таком раскладе номер потеряет свою привлекательность.