— Чахотка, — со скорбным лицом говорили лекари.

Они и сына не сумели вылечить, и теперь разводили руки относительно жены.

А она умирала.

Он в этом не сомневался.

Никто в этом не сомневался.

Все тоже самое, что и с сыном. Так же.

— Я проклят… — тихо прошептал он. — Проклят… Боже?! За что?!

— Милый… — едва слышно прошептала Анастасия.

— Что родная?

— Я умираю и хочу попросить тебя об одной просьбе. Только об одной.

— Слушаю! Все что угодно! — вспыхнул Государь, подавшись вперед.

— Не ругайся с Андреем. Он единственный, кто хочет тебе добра…

— Опять ты об этом… — отмахнулся Иоанн Васильевич.

— Это моя последняя просьба.

— Дался он тебе?

— Без него сгинешь. Али не видишь, как бояре себя ведут?

— Вижу…

— От него новости есть какие? Чем там все с Сигизмундом закончилось?

— Он посла прислал. Вроде как принудил Сигизмунда к миру. И просит меня на подписание приехать в Смоленск. Сюда не идет. Долго. Хочет сразу после подписания по Днепру в Черное море и в Царьград.

— Так и езжай!

— Куда я поеду?! И тебя оставлю?!

— Я руки на себя наложу, если не поедешь, — довольно жестко произнесла Анастасия. — Я все равно умираю. А тебе жить. И дочке нашей жить.

— Дочка…

В этом варианте реальности шестым ребенком Анастасия родила не сына Федора, а дочку — Феодору. Которая, к тому же, не отличалась никакими внешними уродствами, вроде сильной асимметрии лица.

Анна, Мария, Дмитрий, Иван, Евдокия… все эти дети смогли прожить совсем немного. Все преставились в младенчестве. И вот — Иван умер. Отмучился. Ибо смерть его легкой не назовешь.

Осталась лишь Феодора. Дочка. Которой только-только стукнуло три годика от рождения.

Иоанн Васильевич обреченно покачал головой, повторяя раз за разом одно слово:

— Дочка…

Больше у него никого не оставалось. Двоюродный брат погиб во время того мятежа, что Андрей подавлял. Жена — вон, доходит. Сколько еще продержится? Неделю? Детей иных нет. Преставились.

— Один… совсем один… — тихо добавил Царь, прекратив причитать о дочери.

— Соберись! — хрипло произнесла Анастасия, вяло сжав его руку. — Ты еще жив. И здоров. И наша дочь тоже.

— Я проклят…

— Да что ты такое говоришь?

— Ты и сама знаешь… Ты… наши дети… я всех подвел…

— Ты никого не подводил!

— Я должен был принять постриг. Уйти в пустынь. Вымолить прощение. Но я возгордился. Власти возжелал. А когда мне протянул руку помощи единственный человек, который мог мне помочь, отвернулся от него.

— Ты все еще можешь исправить.

— Как? Как исправить? Ты ведь умираешь…

— Ты не так стар. Еще и тридцати лет нет[1]. Возьмешь себе новую жену. И она родит тебе здоровых сыновей.

Иоанн Васильевич промолчал.

Ему безумно не хотелось обсуждать эти вопросы. Во всяком случае не сейчас и не с умирающей супругой. Это было больно и стыдно. А она говорила. Продолжала говорить. Успокаивать его. Убеждать, что все наладится и с ее смертью жизнь не закончится. Его жизнь.

Он же не слушал.