Серафима Яковлевна копалась в сумке, перекладывая свёртки с продуктами. Рядом стояла девочка лет десяти и нетерпеливо переспрашивала:

– Бабушка, ты скоро?

Девочка была тоненькая, длинноногая, удивительно похожая на Лену в детстве.

Я подошла:

– Серафима Яковлевна? Вы помните меня? Я Тоня. Сразу после войны мы виделись с вами у могилы генеральши Вершининой.

– Тонечка! Ну конечно! – Просияв, Серафима Яковлевна защёлкнула замочком сумки и взяла девочку за руку. Хотя она постарела и поседела, но выглядела со спокойной уверенностью благополучного человека. – Как я рада тебя видеть! Пойдём, посидим в тенёчке.

Я любила бывать в Екатерининском садике: бездумно сидеть и смотреть на шахматистов с карманными шахматными досками, любоваться стройным зданием Александринского театра с летящей навстречу судьбе квадригой могучих коней Аполлона на портике над белоснежной колоннадой. Сразу за театром – моя любимая улица Зодчего Росси, завораживающая идеальными пропорциями вечной классики форм и цвета.

Серафима Яковлевна протянула внучке мелочь:

– Саша, поди купи два мороженых, пока мы с тётей Тоней поговорим.

Около лотка с мороженым стояла небольшая очередь. Розовое платьице Саши мелькнуло в водовороте людей, она встала в конец очереди и тут же заговорила с девочкой впереди себя.

– Такая болтушка! – Серафима Яковлевна сияла от гордости.

Я посмотрела на неё вопросительно:

– Это дочка Лены?

– Лены. – Она помолчала. – Я не верила, что чудеса случаются, но они есть. Я ведь наш с тобой разговор на остановке помню от первого до последнего слова. Я тогда уже неживая была – для любой матери пьянство ребёнка, да ещё дочери – конец света. И в Бога я тогда не верила. Ходила, молилась, а не верила.

– И что потом?

Серафима Яковлевна откинулась на спинку скамейки и глубоко вздохнула.

– Ишь, сирень-то как цветёт! – Она взглянула на меня. – А потом к нам в окно залетел дрозд. Это уже в начале лета было. Заму и весну Ленка пила без просыпу, и вот в июне, как сейчас помню, было двадцать второе – день начала войны, утром в стекло кто-то тук-тук-тук. Гляжу – птица. Я испугалась, говорят, примета плохая. Взяла полотенце, отогнать, а Ленка голову с подушки поднимет и говорит: – Не трогай, это ко мне его душа прилетела.

– Чья, – говорю, – душа? Что ты мелешь?

А у неё глаза после гулянки были мутные и вдруг стали ясные, как льдинки.

– Ничего ты, мама, не понимаешь! Это он на меня посмотреть хочет.

А меня такое зло взяло – снова её пьяный бред слушать, прямо прорвало:

– Не знаю, про кого ты говоришь, но пусть полюбуется, как ты колодой с разбитой мордой под столом валяешься. Пусть порадуется! Наверное, и сам такой.

Она аж подпрыгнула:

– Что ты, мама, да он в рот не берёт! Даже свои фронтовые сто грамм друзьям отдаёт. – Она замолчала и совсем тихо исправилась: – Отдавал. – А потом размахнулась и стукнула кулаком по столу, так что посуда подпрыгнула: – Капли больше не выпью. Ради его памяти.

– Я думала, пообещает не пить, а там до первой рюмки – сто раз уже через то проходила. Но нет. Неделю из дома не выходила: тряслась, завывала, головой об стенку билась, но выдержала. – Серафима Яковлевна смахнула со щёк слёзы и улыбнулась. – Ну а потом у нас другая жизнь началась, словно бы в комнате свет включили. Лена пошла работать на завод сперва рабочей, потом её в бригадиры выдвинули, а нынче уже мастер цеха. Замуж вышла, Сашку, вон, родила, – она кивнула на внучку. – Назвала в честь того, любимого, что на фронте погиб.