— Что такое?

— Я ведь не ходок по девушкам, вовсе нет. Не стоило это затевать.

До Галины не сразу дошло, о чём это он. Фу, привыкла к рыцарским романам, в которых кавалер сидит в изголовье юной дамы и не смеет тронуть и пальцем… пока сама дама не захочет.

— Барб, я вас не насилую.

— Правда? Я кругом вам обязан, — продолжил он тем же тоном. — Это ставит вас на два ранга меня выше. И в совместном омовении нет ничего худого, если ни он, ни она не наложили на себя некий обет.

Доходило до неё всё же туго.

— Погодите. Вы хотите сказать, что такое подумали?

— Делал скидку на вашу малую осведомлённость. Вы приближались к цели шаг за шагом, ступень за ступенью — я же всякий раз считал, что сумеете свернуть в сторону. Но когда повеление так настойчиво…. Во всём Вирте кавалер должен войти к даме из одной благодарности к тому, что его пригласили.

— Я на такое шла с охотой. Но — в душе не хотела, наверное. Мне… я вовсе не боец, что там ни говори Орихалкхо. И мне было ужас как не по себе.

Барбе поднял голову, потом сразу поднялся на ноги:

— Так вы поняли намёки там, в зале?

— Гендер… Этот, простите, девка… — повторила она.

— Галина. Я ведь только для мужей пригоден, и то на деле не испытывал. За это ведь костёр, если обоюдно проявится. Не само по себе. Само по себе годится только гусей дразнить. На любого праведного монаха в точности такой же поклёп возводят. Возлегание с другими клириками.

— Ой. Да господибожемой. Тогда…

Галина рассмеялась от облегчения.

— Знаете, я на самом деле всю грязь с себя оттёрла. Если хотите, могу и на бережок выйти, погреться, чтобы воду не делить. И на вас не смотреть. Тут ведь полотенце сухое осталось. И мыло это едкое в чашке.

— Оно от анималькулей, — улыбнулся Барбе. — То есть микробов, по-вашему.

Лихо сбросил одежду прямо на пол, стоя на краю воды, натёрся мылом с ног до чресел и головы. Сам по себе был он худ и бледен, как росток спаржи: знак того, что он только кисти рук и лицо показывает солнцу. Даже его фантастические волосы сбились в мыльный колтун, даже клювик, что еле виднелся из взбитой, как суфле пены, был всего-навсего трогателен.

— И ни чуточки вы не привлекательны…

На её реплику Барбе почти без всплеска нырнул в воду, чуть изогнувшись и широко распластав волосы — уже не как ящерица, но как дельфин, Галина всегда удивлялась, сколько в игре этих существ лёгкой и отточенной силы — несмотря на огромную телесную мощь.

В одном водоёме обоим сразу стало тесно — девушка скользнула мимо, почти касаясь мужчины, и буквально выбросилась на мраморную отмель.

Обтёрла распаренное, зарозовевшее тело, кое-как влезла в одёжки, набросила на бёдра тяжкий пояс.

— Я пойду.

И, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь.

На противоположной стене, не замеченное раньше, от пола до потолка высилось зеркало. В резной буковой раме. Огромное, Всепоглощающее. Без пелены поверх него.

В нём отразилась хрупкая бело-золотая статуэтка с чем-то вроде парчового горба или ризы на плечах. Недоношенный ангел: пепельно-русые волосы, незагорелая кожа, серые глаза, чахоточная одухотворённость взгляда.

«Это я? Стоило бы почаще возобновлять знакомство».

Дверь позади снова распахнулась, и в прямоугольнике дымного света прямо над её левым плечом встал тёмный силуэт с бледным пятном лица. Туника, трико, округлые крылья за плечами…

Призрак.

— Я прошу меня простить, — Барбе приобнял её за плечи.