— Никто меня не понуждал, — качает головкой Марион. — И не посмел бы. Это Зигрид было можно силком желанному и суженому вручить.

История «криминальной свадебки» была давно у всех на слуху и готовилась перерасти в фольклор. Суть дела заключалась в том, что король Кьяртан, не желая вообще жениться, притворился, что до смерти влюблён в девушку из простых, которую готовили в преемницы аббатисе бельгардинок, но за строптивость понизили до рабы. Девица также вошла в сговор: за любовное притворство Кьяртан обещал выкупить её на свободу. Материальная подкладка дела была весьма сомнительной — юный король собрался распорядиться тем, что утаил от госказны. Когда это вскрылось, стоящие у престола старшие дамы повели себя неожиданно и с большим хитроумием. Выкупили Зигрид — формально, ибо сама аббатиса была с ними в союзе — и разрешили королю жениться на предмете страсти, а монастырской вольноотпущеннице — сделаться королевой. Ибо иной вроде как не предвиделось. Самое забавное, что за всеми шкурными и матрианомальными расчетами пряталось истинное чувство: только что обручальные кольца были ему непереносимы.

За время вышеследующего рассуждения действие успело переместиться в спальню. Разнеженный, ублаготворённый сьёр Мариньи возлегает на широкое, как базарная площадь, ложе и тянет на себя согретые одеяла.

— В общем, кто ещё кого понудил, — улыбается полураздетая Марион, пытаясь сыграть с мужем в «две стороны каната».

— Казнить нельзя помиловать, — любезно поясняет Мариньи. — Как типичный пример. Я нарочно выразился с двойным смыслом.

Оба сдержанно смеются.

— Мари, — вдруг говорит муж. — Роду ведь наследники нужны. Я разве что в брачном контракте не прописал: не препятствую-де тебе ни флиртовать, ни ездить с благородным кавалером на травлю белых оленей с единорогами. А насчёт Иоаннова Дня с его всенощным костром и речь молчит. Как и по поводу Майского Древа с нагими мечами и круговыми плясками ряженых.

— Когда я зачну наследника, мой супруг узнает о том первый. Обещаю, — со внезапной сухостью в горле отвечает Марион. И с иной интонацией, куда более мягкой:

— Ты вот лучше бы об иной своей интрижке подробней рассказал. Тоже ведь, как и я, пустил папирусный кораблик по воле волн. И господина Езу.

— Пустил. Положился насчёт тех троих на Его волю. Но, знаешь, менее всего бы хотел, чтобы пострадала женщина.

— Женщина? — Марион недоумённо улыбается, потом хихикает, прикрывая ладошкой рот.

— А, поняла. Отослал умничку от себя — так нет, снова мою ревность будишь. Ужо тебе! Вот рожу после этой ночи двойню, все будут смеяться. Что не отец ты, а старенький дедусь со внучками…

Авантюра третья

Кажется, с того самого момента, когда Барбе проник в тесное пространство кареты, изменилось наполнение времени. Путешествие перестало быть монотонным — даже твердолобый зануда Орихалхо начал поглядывать на своих пассажиров, кривя узкий рот в подобии улыбки. Стычек больше не происходило: по всей видимости, оба высказали то, что хотели, в самый первый раз.

Галина как-то быстро и естественно перестала насиловать имя морянина и «выкать» Барбе, отчего наконец-то смогла общаться с ним и Орри на равных.

Кто был на самом деле её Барб — студент-недоучка? Странствующий жонглёр, или фильяр, как называли это весёлое ремесло в Готии? Паломник или бродяга по убеждению?

Он уделял телесной чистоте куда больше внимания, чем все соотечественники Галины, которых она знала. Непременно зачерпывал особой кружкой из огромного медного чайника с полудой, в котором Орри кипятил воду по вечерам, капал нечто из пузырька и обтирался влажной тряпкой с ног до головы.