— Де нет, не туда смотришь. Вот, бери, — мать Кастро вытащила из кармана рясы морковку, обтёрла, подала навстречу ботвой, словно кинжал — вперёд эфесом:

— На поле мимоходом выдернула. Вот, поплюй, шоб тобой пахло, оботри и дай тому, кто на тебя всех лучше глядит. Кулак только не зажимай — знаешь? Хватанёт вместе с пальцами.

«А какой лучше? Все такие подлизы».

За дальними воротцами крутился на месте, грохотал кормушкой светло-рыжий жеребец. Срывался на гортанный взвизг, потрясывая арбалетом… Кажется, есть такой раблезианский жаргон.

«Кроме этого. Вот кто если убьёт, то навсегда».

А губы уже с готовностью шептали:

— Золотце моё самоварное, сусальное да слюдяное. Что ты бесишься, разве хорошие люди так себя в конюшне ведут?

— Это он твою буланку в охоте почуял. И пожилая кобыла, да при ней вообще мерин. Что ли, не знала?

— Что ж не увели, — пробормотала Галина словно между делом.

— А и увели как раз под вечер. Орри. Говорит, малость поколдовать придётся. Запах перебить или иначе. Вот такие они, ба-нэсхин наши.

Золотой жеребец внезапно затих, поглядел горячим глазом, просунул морду сквозь решётку. Как-то враз Галина оказалась рядом, а морковь — на зубах жеребца. Хрупал, обдавая раскрытую ладонь струйками влажного дыхания.

— Ох, — удовлетворённо сказала монахиня. — Как это ты умеешь с мужиками ладить.

— Сама за собой не знала и не верила. Не на ком было убедиться.

— Говорил кто?

— Вроде как. Подвирали, думаю.

— Не скажи. Вот какое имя бы ты дала этому шелапуту?

— М-м? Ну… Деспот, рыжий, да ещё амулет из морского камня…

Галина замялась, но вдруг выпалила:

— Сардер.

— В точку! — хлопнула в ладоши приоресса. — Была у нас гостья, схоже с моими сёстрами названа. Игна Карди. При ней жеребёнок на ножки встал.

Тут по проходу загрохотали копыта. Орихалхо вёл под уздцы их буланку, грациозно уклоняясь от благожелательных морд, что свешивались со всех сторон едва ли не гроздьями.

— Мать Кастро, я Данку верну в денник рядом к Марто. Теперь покойно будет.

— Да уж, — хмыкнула та с пониманием. — Пока тебя всю ночку носило, получилась иная расстановка приоритетов.

И удалилась, шурша подолом по сену, бросив напоследок:

— Теперь тебе, девица, и без нас работку выдумают.

После её ухода Орри и Галина некоторое время мерили друг друга взглядами. Потом он резко произнёс:

— Хотите и дальше владеть — надо подсёдлывать буяна и выводить. Сэнья сумеет?

— Не знаю. Даже где у них сёдла, не видела. Помоги, ладно?

Морянин улыбнулся:

— Сэнья — пока не воин, но скоро им станет.

— Путаешь что-то, ну ладно: воин чуть получше прямого убийцы. Я же помню твои слова.

— И помните на здоровье.

Куда-то сходил, вернулся с уздечкой в руках и седлом на загорбке.

— Станьте в денник рядом со мной. Чтобы он вас видел.

Надел оголовье, бросил седло на холку, подвинул, словно бы одним пальцем затянул подпруги:

— Становитесь в стремя. Путлища я подгоню.

О том, чтобы подсадить в седло, речи даже не заводилось. Пришлось со скрежетом управляться самой — хорошо ещё, что рейтузы поддела под юбку. Только вот обтянутые трикотажем коленки все одно торчали вперёд, словно пара вагонных буферов.

Орри хладнокровно заметил:

— В монастырских башмаках верхом ездить опасно — каблука нет.