Ибо Сардер уже неторопливо тронулся к входным воротам конюшни. Орихалхо бросил на мерина узду и чепрак, вспрыгнул поверх прямо с пола.

Догнал, улыбнулся:

— Вы красиво держитесь.

— Льстишь. Тёлушка телушкой. Юбку вон на коленях расправь, будь другом.

И сама понимала, что нет — не льстит никак. Посадка у неё выработалась куда лучше ожидаемого. Сардер, умница, тоже подстраивался. Вот типус — за лакомый кусочек признал. Или принял.

С шага перешли на рысь: тоже достижение — если задницу враз не отобьёшь, в седле танцуя. Вверх-вниз.

Орихалхо выехал вперёд, смеясь, положил руку ей на колено, повёл кверху:

— Складок мало на подоле, тянуть будет. Кинжалом разрезать?

И что-то жаркое опахнуло ей не одни ноги — грудь, лицо:

— Не надо. Сама как-нибудь.

Отчего-то белозубая улыбка померкла.

— Сэнья не воин. Боится гибельной остроты.

— Я же говорила, а ты всё не веришь.

И хлопнула коня по крупу, обогнала, обогнула здание монастыря сбоку.

Очнулись оба всадника, когда кони сбавили шаг, пошли по тропе меж кустами. Подруги увидели, разогнулись в спине, замахали кетменями и носовыми платочками. Ветер подхватил, расправил, развеял: платки, гривы, волосы, мысли — всё.

Вот они уже рядом с фиордами. Перед грудью скакунов расступаются ковыли, прыскают во все стороны кузнечики, стрекочут в висках молоточками. Беззаботное и торопливое кишение жизни в траве — словно прилив.

«Кузнец — коваль». Откуда вылезло?

— Сэниа хочет смотреть шхеры? Море? — спрашивает Орихалхо, блестя глазами.

— Хочу. Очень.

Это значило — изнутри. Совсем близко к коже.

Вода внизу, под гребнями и уступами, мерцала радужным стеклом, стекло разбивалось брызгами, жидким плескало на прибрежный песок. Шалил, крутил ветер. Неподвижно стояли острова в годовых кольцах древней воды.

— Орри, давай намётом. Вперегонки.

— Не тот у Мартико нрав. В галоп его по одной прихоти не поднимешь. Если так: сэнья поверху, я внизу? На ба-фархе?

— Ой, здорово. Только я…

«Боюсь. И конского норова, и тебя от себя отпустить».

— А это очень трудно — поладить с морским жеребцом?

— Проще, чем с тем, что на суше.

Сошёл с мерина, подставил руку под башмачок, принял девушку в объятия, Помог стреножить обеих лошадей.

И начали спускаться по первой же тропе вниз с обрыва. Как по узкой лестнице.

На кромке берега оказалось куда больше жизни, чем виделось сверху. Рядом с пещерами горели бездымные, беспламенные костры, кипели котлы с варевом, кто-то сплеснивал трос, окуная пальцы в такой сосуд, снятый с огня. Другой погружал в пламя концы стрел, третий поворачивал над ним рыбу на прутике — коптил. Разойдясь на пары, боролись. Те, кто помладше, явные ребятишки, устроили тихую кучу-малу, кишели, словно рыбёшки на мелководье.

Только по росту и поймешь, кто есть кто, подумала Галина. По одежде — никак, все полуголые на всякий-разный манер и сплошь в побрякушках. И по занятиям тоже. Пищу здесь толком готовят или нет — одни бойцовские забавы?

— Хва шалмо, — говорил им всем Орри. — Домфана Хали э хурулту маа.

— Хва шалмо, — отвечали те, мимо кого он следовал. — Фарха мовхунт.

— Что ты говоришь?

— Извините, сэнья: здороваюсь и называю ваше имя.

Снова заносчиво. Но, спасибо, хоть не деревянный болван прежних дней.

— Ба-фархи к берегу сегодня не подходят — боятся, что выбросит на мель нечаянным ветром.