Внутри сундуков, которые попутно работали скамейками, были полотняные чехлы для одежды, такие же, но с поперечными перегородками — для обуви, плоские расписные шкатулки для драгоценностей: не любоваться, прятать в белье. Но и любоваться тоже. Как и расшитыми чехлами, глубокой резьбой на боках сундука, узором древесных жил — на плоской крышке. Даже холстина, которой Галина обтягивала упакованное и запертое, была добротна едва ли не напоказ. Еле иглой насквозь протыкалась.

Все эти хлопоты успокаивали, мешали прокручивать наяву картины, обступающие Галину во сне.

…Гулкое толпище народа на площади Лутении, кое-кто познатней и побогаче занимает ступенчатую трибуну. Проход к помосту, где возвышается некто в тёмно-красном. Вдоль прохода и самого эшафота растянулось чёрное оцепление: попеременно лицом к народу — лицом к церемонии. Странно высокие существа, узкая кость, хрупкие с виду плечи, и вооружены несолидно: короткие сабли за поясом, почти детского вида луки и колчаны за спиной. Моряне, говорят в толпе. Полудикие морские воины. Иной народ.

Безумие, но отец, которого ведут с несвязанными руками, раскланивается не столько с людьми, сколько с наёмниками. Партнёры по торговым делам, соображает Галина сквозь нервный озноб. Вытягивает шею, чтобы лучше видеть.

Алека возводят, помогают стянуть джеркин и дают осмотреться по сторонам. «Чуженину оказана честь», — бормочет некто позади девушки. «Ага, отпустили по вольной волюшке, — соглашаются сбоку. — И господина самолучшего вызвали».

Когда отец становится на колени, ничего уже не видно — только широкий, молниеносный взблеск прямой стали…

Рано утром в дверь её «нумера» на первом этаже стучатся. Хозяйка заведения: добродушная тётка вполне буржуазного вида: поверх длинной холстинковой «срачицы» шерстяная юбка до щиколоток, довольно толстых, тугой корсаж с завязками, утягивающими прелести «в рюмочку», чепец с жемчужным низаньем: все богатых, но сдержанных тонов. Глаза привычно скорбные, уголки рта приплющены, зато нос смотрит ноздрями кверху, словно посмеивается.

— Зовут тебя, милая сэнья. Сейчас тебе закусить похлопочу на дорожку.

А Галина уже без слов отодвигает её — и на порог, и из двери дома.

Ну и чего же она ожидала — что коренной вертдомец ею займётся?

Такой же, как те, на площади. Дитя солёной воды. Тощий, длинноногий, даже нескладный будто. Стать и масть напоминают негра, нет — скорее мулата: смуглый, длинноногий, острозубая усмешка. Весь в широком и небелёном, за пояс штанов заткнут кривой меч, куртку оттопыривает, судя по всему, праща или рогатка. Вьющиеся волосы, смазанные маслом и стянутые на затылке в ненатурально длинную трёхпрядную косу с балаболками. А ещё ожерелье до самого пупа — низки из веточек коралла, неошкуренных кусков янтаря, неправильного жемчуга. Но самый шик — абсолютно босой!

Самые верные клятве, самые жестокие нравом. Самые непонятные из всех вертдомцев. Моряне, то же ба-нэсхин.

— Доброго вам дня, сэнья Галина бан-Алексийа. Есть Орихалхо.

Выговор такой, что слышится что-то типа «Хорхифхалкхо». Придыханиями, свистами, хрипами и прочими оттенками звуков можно пренебречь: к рутенскому эсперанто, которым здесь стал родной язык Галины, всякий примешивает своё домашнее. Но на последнем общаются в самом деле лишь в семье, в дружеском кругу и во время интима — так считал папа Алек.

Позади морянина в неуклюжий рыдван (то же колымага), в поводу — два буланых конька франзонской породы: годны и под седло, и в упряжку.

— Это для сэньи. Карета и Данка с Марто. Дар маэстрата.

— Что же он сервов для погрузки не прислал?

Вместо ответа Орихалхо проходит мимо и вглубь, внаклон хватается за ручки ближайшего сундука и принимает на живот.