— Поверить не могу, — продолжил я. — Ты знал, что Авирона живет в Треверберге — и молчал?! А ты подумал обо мне?! Мы с ней…

Я осекся, заметив, что Киллиан качает головой.

— Я от тебя такого не ожидал, — закончил я. — И давай закроем тему.

— Я был у Кэцуми. У меня хорошие новости.

— Она спрашивала обо мне?

— Кэцуми?

— Авирона, черт побери! Она обо мне спрашивала?

Губы Киллиана тронула легкая улыбка.

— Она будет на закрытии Недели моды. Вы поговорите.

Я достал из портсигара папиросу и постучал ей по ладони, утрамбовывая табак.

— Извини. Вечер у меня выдался не ахти. Так что Кэцуми?

— Дурной пример заразителен. Она завела себе дикого друга-Незнакомца по имени Ролан. И попросила у него голову Анны.

Я положил папиросу в пепельницу.

— Должно быть, ей стало одиноко. Или захотелось изысканных угощений. Незнакомец — это очень изысканно.

— У всех есть право на слабость.

Предчувствуя приступ головной боли, я потер виски. Мне требовалась еда, да посытнее человеческой. А потом — несколько часов хорошего сна. Хотя я чувствовал себя таким измотанным, что мог проспать трое суток.

— Она ведь вышла замуж, да?

— Да, она замужем за Самуэлем Муном. И, если к нам применим термин «человеческое счастье», то она по-человечески счастлива.

— Это так по-человечески мило. Что же, хорошо, что она тогда уехала от меня в Швейцарии. Иначе она бы не нашла человеческую любовь своей жизни.

Киллиан положил один из журналов на колени и принялся нарочито медленно перелистывать страницы.

— Я рад, что она счастлива, — снова заговорил я.

— Надеюсь, себя ты обманываешь лучше, чем меня.

— Чему мне радоваться, скажи на милость? Тому, что я чертову кучу времени жил в Треверберге, а ты не додумался рассказать мне про Авирону? Или тому, что она вышла замуж за трижды проклятого смертного?!

— Ты можешь порадоваться тому, что у вас есть возможность встретиться.

Я взял оставленную в пепельнице папиросу и чиркнул спичкой.

— Не уверен, что хочу с ней встречаться.

Киллиан перевернул страницу и сделал вид, что его увлекла реклама новомодного гаджета. Я затянулся, выпустил дым, положил голову на спинку кресла и принялся наблюдать за тем, как он поднимается к потолку. Прошло больше века. О чем мы с ней будем говорить? Больше нет ни темного знания, ни Библиотеки, ни темного языка, ни мыслей и идей, которые мы обсуждали ночами, гуляя по Темному лесу. А от свежего, хрупкого, едва зародившегося чувства, мыслями о котором я жил тогда, в Швейцарии, не осталось даже осколков. Она — жена известного художника, успешная деловая женщина. Я — известный ученый. Мы будем улыбаться, делать вид, что нам нравится наша человеческая жизнь и смотреть друг на друга так, словно нас никогда и ничто не связывало. Стоит ли ворошить прошлое?

— Поговорим об Анне, — предложил Киллиан, отрываясь от журнала.

Я повернул голову и посмотрел на него.

— Ты был у нее в гостях. Несмотря на голод, обоняние мне не отказало.

— Она подарила мне мой портрет.

— Вот как. Не знал, что она рисует портреты. Можно взглянуть?

— Он в машине. Так уж и быть, я свожу тебя в город и угощу сытной эмоциональной трапезой.

Киллиан вернул журнал в стопку и допил уже остывший глинтвейн. Он по-прежнему казался мне изменившимся и чужим, но под этой маской я различал знакомые черты. Когда-то он учил меня всему, что знал. Если бы не он, не было бы моего увлечения темной медициной и темным языком.