— Думай, что я — пятнадцатилетняя смертная, и в моей жизни больше нет смысла, так что я перережу вены. Или выпью сто двадцать пять пригоршней снотворных таблеток.

— Прекрати упрямиться, детка. Нам нужно поговорить.

— Я буду лежать и усну, а потом никогда не проснусь.

— Не зли меня, Эмилия. Открой сейчас же.

— Уже уснула и храплю.

Я сел на пол возле двери.

— Ладно. Я голоден, но буду сидеть здесь, пока ты не откроешь. Это будет завтра? Хорошо. Но я, в отличие от тебя, действительно могу уснуть и не проснуться, потому что мне нужна эмоциональная пища. Ты хочешь, чтобы я умер?

— Эмоциональный шантаж, — заявила Эмили, открывая дверь и выглядывая в коридор. — Манипуляции — это низко!

Я прошел в комнату и сел на кровать, убрав ноутбук.

— Ты права. А теперь я слушаю.

Эмили села в кресло, обитое нежно-салатовым плюшем, понурила голову и всхлипнула. Несобранные пряди упали ей на лицо.

— Я его люблю, а он меня нет! — начала она. — Чем я хуже вампирши? Я приехала к нему тайком, давала первый черновик, надевала дурацкое девчоночье платье, а он… а он… а я ему не нужна!

Она спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Я терпеливо ждал, изучая спальню. Эмили вынесла отсюда половину мебели, после чего тут стало светлее и свободнее, и отделила стоявший у большого окна письменный стол ширмой из рисовой бумаги. Кочевая жизнь, которую мы вели не один век, приучила и ее, и меня довольствоваться малым и возводить практичность в культ.

— А еще я тебе врала, — продолжила Эмили, утирая слезы. — Думала, что наберусь храбрости — и все расскажу, хотя знала, что не расскажу. Мне так хотелось, чтобы он… а он меня только поцеловал пару раз — и все! Попользовался и выбросил, как…

— Не говори так, детка. Тот Киллиан, которого я знаю — а он остался собой, пусть и изменился — никогда бы так не поступил ни с одной женщиной. Тем более, с тобой. Он решил, что так будет лучше — и он прав. Он не хотел сделать тебе больно.

— Ты говоришь так не потому, что он — чертовски древний вампир и твой друг, а я — твоя дочь?

— Конечно же, нет. Думаю, это все, что ты хотела мне рассказать. Верно?

Эмили кивнула со вздохом, поднялась из кресла и села на кровать. Я обнял ее, прижал к себе и поцеловал в макушку.

— Что бы ни происходило, я люблю тебя, детка. Знай это.

— Даже когда я вру?

— Даже когда ты врешь.

— Прости, пап. Я не думаю, что ты самый отвратительный отец на свете. Ты самый лучший в двух мирах. Кто-то умеет только подбирать туфли к платьям да покупать сумочки, а ты научил меня куче классных вещей. Скакать на лошади без седла, и ориентироваться в лесу, и стрелять из лука, и рисовать мрачняк.

— И бросать через бедро тех, кто слишком настойчиво выпрашивает твой номер телефона.

— А еще мы побывали в куче разных мест, и иногда даже спали на голой земле в лесу. А еще ты рассказывал мне много сказок, и ни разу не повторялся. Больше всего я любила про амазонок, ведь они сильные и никогда не плачут. А теперь сижу и реву…

Эмили подняла голову и посмотрела мне в глаза. Я вытер слезы с ее щек.

— Идем на кухню, детка. Выпьем чаю.

— Залить горе и закусить печенькой? Ладно, пап. Только умоюсь.

Я спустился в гостиную, взял оставленный на журнальном столике сотовый телефон и набрал номер Киллиана. Он ответил после пятого звонка.

— Слушаю, Винсент.

Что я собирался ему сказать? Великая Тьма знает.